Глава 18 По-людски

 

 

«Мы все еще живем в надежде,

что подлинная встреча между

человеческими существами  может произойти».

Рональд Лэйнг, шотландский психиатр.

   Директор подведомственного мне департамента социальных проблем Анатолий Ельников пропустил перед собой  в кабинет  незнакомого пожилого человека. Подтянутый седовласый  гость – демократ из Ессентуков. Передает привет от Виктора Попова, предпринимателя, давнего, еще со времен Народного Фронта,  активиста демдвижения. Привет  - вроде  визитной карточки.

-Василий Александрович, -  Анатолий положил на столе бумаги, - остро назрела  необходимость освободить от занимаемой должности директора Ессентукской средней школы Светлану Умнякову. Вот резолюция городского собрания ДПР. А в гороно упираются.  Ребята просят помочь.

-А что случилось?

-Ты же знаешь, она секретарь городской организации КПРФ. Убежденная коммунистка. На  коммунистических митингах выступает.

- А сама  что из себя представляет? Как учитель? Как директор? –спросил я гостя.

-Учитель-то  вроде неплохой. И как директор тоже ничего. Учителя к ней относятся хорошо.

-Она что, в КПРФ преподавателей загоняет или на митинги  водит?

-Нет.

-Коммунистическую агитацию в школе ведет?

-Нет.

-А за что же тогда ее увольнять? Ну, любит она Ленина, сердцу не прикажешь. Если  с делом справляется – зачем ломать человеку жизнь?

Лицо Анатолия, смуглое как будто он только что  с побережья,  потемнело еще больше. Наверное, уже что-то наобещал ...

Разговор случился  незадолго до его внезапной, потрясшей меня смерти. Я чувствую себя виноватым перед ним за то, что втянул  в правительство, усадил  ответственного, безотказного соратника  на самую верхнюю  жердочку в нашей демократической иерархии. И он безропотно  тянул.

На рабочем столе Анатолия Тимофеевича в противочумном институте осталась незавершенная докторская диссертация . Директор  института звонил Кузнецову и упрашивал:

-Берите любого, но оставьте нам  Ельникова...

И Марченко  говорил мне:

-Спасибо тебе за Ельникова...

А я ни разу не передал эти слова Толе. Как будто  моя дружба  сама  по себе награда и выше всяких комплиментов. И теперь уже никогда не скажу.

Демократы, оказавшиеся в роли столональников,  представляли собой парадоксальное  явление. Группа интеллигентов, антибуржуазных по своей морали  и жизненным установкам, загоняя себя,  делала работу за буржуев.

На партийной конференции я бросил с трибуны:

«Мы – не буржуазная партия. Мы не выражаем интересы исключительно  предпринимателей. Нас не купили капиталисты. Мы партия свободы. Свободы экономической, политической, духовной. Но сегодня в интересах России, всех россиян – чтобы укреплялась буржуазия...».

Ельников  в президиуме располагался  справа от меня. Он восторженно стиснул мою ладонь: «Вася, это то, что надо!».

Да, нами  двигала иная  энергия, чем  та, на которой всходили предприниматели. Мы понимали частную собственность  как необходимый социальный институт, неразумно   загубленный   в нашей стране. Ее надо реабилитировать.   Дальше наши пути расходились. Мы не намеревались  становиться собственниками. Нашими кумирами были Эйнштейн, Вавилов, Пирогов, Сахаров, Ганди – у каждого свои. Но не Форд, Рокфеллер и Ротшильд.

 Одним из самых антибуржуазных  из нас  был Анатолий. Он следовал негласному  кодексу интеллигента, который предписывал  не выпячивающее себя поведение в сочетании с  деликатностью, жертвенным самоотречением, отсутствием властолюбия и легким  романтизмом.

Толя   сочинял  стихи, слегка  припорошенные золой   печали. Не мрачные, не пессимистичные и даже не грустные. А оттуда – «Печально я гляжу на наше поколенье…».  Мы были поколением, не успевшим разочароваться.  Можно сколько угодно  иронизировать над коммунизмом, но это факт: в шестидесятые в стране наблюдался интеллектуально-нравственный подъем. Перекрытие Енисея, Гагарин, атомные электростанции и ледоколы, журнал «Новый мир» - эпоха больших надежд, на смену которым пришла усталость. Занявшееся  в конце восьмидесятых над страной зарево перемен  многие  восприняли  как  возвращенный шанс. Мы ощущали свою принадлежность к поколению, которому предстояло энергию надежд на космический прорыв переплавить в энергию переустройства нашего земного дома.

«Не думай, что я себя жалею.

Жалею я прошедший мимо май.

И так хочу, чтоб кто-то, мне поверив,

Со мною разделил мою печаль».

Я  часто задерживался глазами  на  его  узких плечах,  сравнивал  тонкие ельниковские кисти со своими лапами, которыми  в юности подбрасывал  двухпудовые гири. Я  дюжее и выносливее, должен брать больше. Но все схватить не мог  и много  валил на Анатолия. Он тонул в жалобах, канцелярской рутине,  его косточки трещали, но  не роптал и тащил.  

…В тот день  ессентукский  гость, наверное, обиделся на мое не гостеприимство. И, может быть, вернувшись домой, с досадой посетовал друзьям на заевшегося в высоком кабинете вице-губернатора.  Я опаздывал  в управление образования  на коллегию,  был нетерпелив и раздосадован тем, что Ельников не понимает меня, мою философию  и  ввязывается  в  дрязги.

А ведь должен был понимать.

В декабре 1991 года мой вице-губернаторский стаж не дотягивал и до месяца, когда  Петр Марченко,  коллега, ведавший строительством, попросил заглянуть к нему.

Он стоял у окна большого кабинета и смотрел на площадь. В левой руке   бумажный кулек, в который он стряхивал  пепел с кончика сигареты.

-Коммунисты митингуют, - кивнул  головой, приглашая полюбоваться. – Против нас.

С любопытством смотрит на меня. Действительно, забавно. Он – вчерашний мэр, а я –  баррикадный боец. На митингах его имя не трепали, но он был в числе наших противников. А теперь мы подсматриваем с четвертого этажа за оппозиционными ораторами.

-Василий, хочу согласовать с тобой один вопрос. Есть предложение  назначить начальником управления «Ставропольстрой» Травова. Вы, демократы, не будете против?

Василий Павлович Травов  два месяца назад  возглавлял  крайисполком.  Во время нашей  голодовки  на площади  его имя украшало ультиматум с требованием отставки. А еще раньше он был секретарем крайкома КПСС. Когда меня изымали из редакции, он,  раздраженный моим настырным нежеланием признать свою вину перед партией и народом, резко оборвал рассуждения о необходимости политических реформ и  «от имени и по поручению»  обозначил мое место в мире: «Вы политически незрелый руководитель и журналист. Вы не туда вели коллектив. Вам еще рано работать в партийной прессе».

Неисповедимы пути господни! Мог ли он  представить, что диссидент и отщепенец будет участвовать в решении его судьбы?

-Петр Петрович, мы  против того, чтобы руководящие посты в государственных органах управления занимали скомпрометированные люди. Но мы не будем никому  мстить за  партийную принадлежность. Если хозяйственный руководитель тянет свое дело, пусть работает. 

Разговор я пересказал  Ельникову. Он вспыхнул:

-Вася, они же гнобили тебя! Тебя  выгнали из редакции.  Ты нигде не мог   устроиться. Все знают, что тебя даже  в военизированную охрану, где одни пенсионеры и женщины,  стрелком не взяли  и ты числился  сторожем в жилищном кооперативе, чтобы не подвели под статью о тунеядстве.   Можно ли  быть снисходительным к ним?

-Толя, нельзя отнимать у человека  кусок хлеба.  Травов по профессии строитель. Управляющий объединением – не политическая фигура. Пусть работает.

-И забыть, что делали они?

- Если кто-то калечил судьбы другим –  с ним жесткий разговор.  Моя история не в счет, я знал, что лезу на рожон. И потом: они – это они, а мы совсем другое. Кто, кроме нас, покажет, что можно жить по-людски?

На смену апокалиптическим настроениям конца восьмидесятых пришло ожидание Ренессанса. Открылись  двери в новый мир. Я выписал в блокнот слова  Иоанна Златоуста: «Цель пришествия Христова была та, чтобы отменить древние  правила жизни». Как это было созвучно тому, о чем грезилось мне! Высокая цель должна быть и у нашего появления  в администрацию.   Я не для того отложил в сторону перо  и подчинил  себя и свою семью  изматывающей дисциплине  диссидента, инсургента,  а теперь и вельможи,  чтобы в Кремле  Ельцин сменил Горбачева.   Мы – не банальные  чиновники, а вестники нового света.  Мы будем по-другому жить, верить в другие ценности. Мы будем строить отношения на доверии. Сплачивать будет не страх и личная преданность, а нравственный авторитет.

В казенном  кабинете  я  острее чем где-либо ощущал,  что все мы – случайные пришельцы на земле.  Такой ничтожный шанс родиться! И он состоялся. Надо дорожить бесценным даром. Не враждовать – у человека предостаточно врагов: стихии, микробы, болезни, наступление пустынь, наркотики, СПИД…Любить друг друга, а если не получается, то уважать. А если и на это не хватает сил – то хотя бы быть терпимым к другому, не видеть в нем врага и не прекращать попыток его понять.

Тлело в глубине души ожидание, наивное и ни на чем не основанное,  что   ничто из сделанного нами  не пропадет бесследно и каждое   слово и действие  когда-нибудь  будут услышаны и оценены.  Все сделанное и сказанное  накапливается и где-то оседает.