Глава 21 Некролог

 

По выцветшей  ковровой дорожке кабинета, опираясь на тросточку, к моему столу  движется   Валентин Егорович Лесниченко. Я поднялся навстречу.

 В советские времена этот крупный  человек  был секретарем крайкома КПСС по идеологии. И я, недавно назначенный первым заместителем редактора «Ставропольской правды», позволил себе не согласиться с партийным шефом…

Корреспондент Михаил Мельников умел  добывать заковыристые  сюжеты.  В сентябре  1987 года он положил мне на стол  репортаж  о фермере. Перечеркнув заголовок и начертав  «Я бы в фермеры пошел», я распорядился поставить в номер.

 На следующий  после публикации день  редактора Бориса Кучмаева отозвали из отпуска. Первый секретарь крайкома  КПСС  Иван Сергеевиче Болдырев покинул свое кресло, прошелся по кабинету  и  с негодованием  шлепнул по столу сложенной  газетой.

- Вы совсем распоясались!

 Из Белого дома Борис Георгиевич вернулся в редакцию мрачный.

- Василий, ты переборщил с фермерами. Фермеры – это означает  смену власти.

-Готов поспорить, что через полгода слово «фермер» появится на страницах «Правды».

Взяла досада, что редактор так быстро сдался.

-Никогда!

Поспорили.

В январе 1988 года «Правда» опубликовала зарисовку  о фермере.

Я тоже был удостоен индивидуальной беседы.

-Ты пойми,   колхозы – магистральный путь развития агропромышленного комплекса! А вы тут с допотопными  фермерами и частнособственническим уклоном. Смотри, Василий Александрович, будь внимательнее, - доброжелательно вразумлял  Лесниченко.

В «магистральном пути» я усомнился еще на студенческой скамье.   Во время   трехмесячной  практики в колхозе «Заветы Ильича» Белореченского района Краснодарского края я набил  цифрами,  зарисовками с натуры, выписками из докладных и выступлений на общих колхозных собраниях,  промфинпланов  и годовых отчетов две толстые тетради.  Деревенские  впечатления обобщил в докладе на научной студенческой  конференции. С трибуны  поддразнил   добропорядочных  преподавательниц с кафедр экономики и  управления  радикальностью суждений: село держится на героическом труде 10-15 процентов безотказных трудяг. Они  вкалывают и в выходные и в праздники, дают  по две-три нормы и  рано сгорают: многие не дотягивают до пенсии.  Деньги в селе утрачивают функцию стимула производительного труда, потому что высокие заработки нечем отоваривать – магазины пусты. Премии складываются на  сберкнижку   и превращаются в абстракцию.   Для поощрения передовиков производства  государство выделяло   ковры, телевизоры, холодильники, магнитофоны, мотоциклы, автомобили и прочий дефицитный ширпотреб. Но  блага  по пути к рядовому колхознику  усыхали: расходились по блату или объявлялись на черном рынке.

Мое фрондерство  не смутило лишь одного человека. Из президиума, повернувшись  всем телом к докладчику, внимательно   прислушивался  невысокий, худощавый человек лет пятидесяти пяти с аккуратно   зачесанными на голове волосами. Правый уголок губ был симпатично вздернут, будто он лукаво улыбался – последствия фронтовой  контузии.  Профессора Желудкова  на  экономическом факультете любили и студенты, и преподаватели.  После конференции он пригласил меня в гости.  Посреди уютного  кабинета  Алексея Петровича стояли письменный стол и  кресло, в которое он  усадил меня,  трепетавшего от смущения. Себе  принес стул. Без обиняков предложил взять для моей грядущей дипломной тему о социальном развитии села. «Не возражаете, если я буду вашим  руководителем?».

Вглядываясь   вдаль  чистыми,  как будто омытыми святыми слезами   глазами, он  с горечью говорил о  провалах аграрной политики. Говорил страстно, всей душой сопереживая тому, о чем говорил:

- Некоторые умники утверждают,  что у колхозников есть огороды, поэтому  им можно платить гроши. Но ведь на приусадебном участке, извиняюсь за выражение,  въя…ывать надо!…-   завершил он  монолог  на высокой ноте, смутив меня ненормативным оборотом, неожиданным  в устах  авторитетного   ученого, заведующего кафедрой.

Не знаю, чем завершилось бы несовпадение  взглядов, если бы Лесниченко не  подкараулила  карьерная удача – его отрядили  командовать  Карачаево-Черкесской автономной областью.

Какое-то время после завершения поприща  советского журналиста я подкармливал  иллюзию, что КПСС способна  трансформироваться и провести  экономические и политические реформы. И даже полемизировал  с Юрой Несисом, который хорошо знал диссидентскую  литературу и много размышлял о неизбежных реформах.  Сам я впервые взял в руки «запретный плод» - ксерокопию изданной в Париже книги Николая  Бердяева «Смысл и истоки русского коммунизма»  -  в мае 1988 года из рук будущей жены Аллы.

«Ты в самом деле веришь, что КПСС способна трансформироваться?» - изумлялся  Несис.  «Там много умных людей. Кроме КПСС в стране  нет организованной силы. Государство – это и есть КПСС. Без ее участия будет хаос».-Искренне убеждал я его.

 Но коммунисты упустили  шанс, когда на своем последнем съезде в 1990 году отвергли проект Демократической платформы внутри КПСС.

Партийные функционеры –  в столице, а на местах подавно  - вздрагивали при слове « радикальные преобразования». Их  можно было понять: реформы – это  риск, отказ от  привилегий, появление новых, нахрапистых людей, которые тебя потеснят.

-Опять вы не туда лезете! – кисло  морщились наши самые внимательные читатели из крайкома КПСС, когда в «Ставропольской правде»  появлялись  полосы  об опыте экономических реформ  в Китае, Венгрии.

Деньги, хозрасчет, рынок,  самодеятельность  населения, гражданские  права, - все это хорошо, но  дышать  надо исключительно под надзором  парткомов. Они не принимали рынок, потому что он не зависел от воли  ЦК и съездов.

Представляю, как умные люди, в общем-то желавшие добра ( в собственном понимании) народу, облеченные властью, - тот же Валентин Лесниченко,- переносятся  мысленно в   роковые  дни, проигрывают в уме варианты  и ищут  причину: почему произошло именно так и они,  упорные, энергичные,  всесильные, вылетели на обочину?  Приходит  ли им в голову нехитрая мысль: в те дни они, правящий класс,  не проявили политической и управленческой компетенции?

Звезды вновь свели нас  через три года на сессии Карачаево-Черкесского областного Совета. Мою биографию уже украшали   «шрамы» - изгнание из «Ставропольской правды»,  исключение из КПСС,  аресты, суды... За спиной Народный Фронт, Демократическая партия,  митинги, оппозиция, избрание депутатом  краевого Совета, «Гражданский мир».

Краевой депутат   имел право занимать трибуну  на сессиях советов нижестоящего уровня. Я поднялся к микрофону и  выталкивал в гробовую тишину слова о  справедливости  требования вывести   Карачаево-Черкесскую  автономную область из состава Ставропольского края.

Валентин Егорович украдкой поглядывал  на меня из президиума  и помечал в блокноте.

Все это было давно, а сейчас он опирался на палочку и припадал на левую ногу – последствия  автомобильной аварии. Похудел.  У него  тот же по-учительски  пристальный и слегка укоризненный взгляд посаженных  на ученических тетрадках глаз.

-Лично мне, понимаешь, ничего не надо.  Здесь чисто человеческий вопрос. Умер Василенко... Ты знал Василенко?- запальчиво и с напором заговорил он, как будто заранее ничего хорошего от визита  не ждал, но из чувства долга завершал неприятную для него миссию.

Василенко, Василенко... Давным- давно он  заведовал орготделом крайкома КПСС. На комсомольском форуме,  посвященном  призыву в армию, я, корреспондент «Молодого ленинца», скучал во втором ряду  и  разглядывал неулыбчивого  человека с суровым, как на гранитном барельефе, выражением лица, который сидел  в президиуме рядом с  молодежным лидером  Ставрополья Николаем Пальцевым.  Про Василенко говорили, одни с восторгом, другие порицая, как о человеке с бульдожьей хваткой, и за спиной обзывали  «волкодавом».  В  конце восьмидесятых  я услышал, что  он стал  заведующим орготделом ЦК   компартии Киргизии.

Последний раз  его фамилия настигла меня   в Буденновске за год до кровавого басаевского рейда.

Однообразно плоская подсушенная степь наводила уныние на говорливую хохотунью -   руководителя миграционной службы России Татьяну Регент, и она придремала, откинувшись на спинку  автомобильного сиденья. Вместе с московской гостьей я путешествовал  по восточным районам края.  Татьяна Михайловна  готовилась к встрече с Ельциным и запасалась живыми впечатлениями о житье-бытье  на неспокойных границах с Чечней.

 Вечером, когда уже и не знали, чем еще занять неуемную экзаменаторшу,  кто-то придумал:

-А  свозим-ка  ее в Прасковею...

Две «Волги»  уткнулись носами в закрытые  на замок  ворота. Ключей  нет, а сторож дома.

 Регент  на свежем воздухе оживилась.

-Пусть едут за сторожем,  а мы и без ключей не пропадем! И не такие высоты брали!

Студенткой географического факультета  МГУ «московская штучка» карабкалась на Эльбрус и Казбек. Она  примерилась к металлическому пруту. Выскользнули  из-под  краешков брюк  коричневые каблучки и описали в воздухе замысловатый зигзаг. Двухметровый перевал оседлан:

-Давайте сюда!

Одиннадцать  ночи. Меланхоличная   луна  как соломенная  шляпка покачивалась  в фиолетовых струях.

Кавалеры  взгрустнули: когда-то и их водила в поход пацанская  удаль. Номенклатурные животики вползли под ремни,  и свита по обезьяньи облепила  ржавое железо. Не ударил в грязь лицом и вице-губернатор. Упоительное  зрелище! Не хватало пронырливого  папарацци, чтобы увековечить сцену фотошедевром   «Забор министру не помеха».

После ознакомительной  экскурсии   и  неотъемлемой  дегустации  директор знаменитого винного завода обратился к преданиям и извлек из памяти драматичный   1985-й год. Верховный Совет СССР принял антиалкогольный Указ. Спиртное исчезло из магазинов и ресторанов. Газеты пропагандировали «сухие» комсомольские свадьбы. Правда, водку разносили в чайниках.  Эксперты полагают, что «сухой закон»  подорвал бюджет Союза и стал прологом последовавшего через шесть лет развала.   По виноградникам проскакали  плуги,  а солнечный нектар спускали в овраги на радость затмившим солнце тучам мух.

Истребительную комиссию крайкома партии вел в бой  сам Василенко. С кувалдой на плече он обходил цехи и склады и крушил  бочки-сороковки. Сверкали брызгами винные и коньячные поленницы. Он  кружил  коршуном  и  выискивал потаенное хранилище, - по доносу информатора  виноделы упрятали  сто тысяч бутылок выдержанных вин   урожаев, начиная с 1890 года.  Коллекцию   пощадили революция, гражданская война, коллективизация, Великая Отечественная…

-Найти и  разнести  к чертовой матери!

«Волкодав» не верил, что гордость виноделов  слили в канализацию. Верхним чутьем ищейки он обонял   подземный  воздух, помахивал  боевой секирой и неутомимо  шел по следу. Кавалькада, оглашая подземелье громкими выкриками,   дважды протрусила   вдоль свежей кирпичной кладки, за которой, онемев от ужаса, втягивали  в узкие покатые плечи свои аристократические сургучные  головки сто тысяч приговоренных к эшафоту бутылок. За два часа до приезда Василенко на этом месте  как на кадрах ускоренной съемки  мелькали мастерки: двое каменщиков с немыслимой скоростью лепили кирпич к кирпичу.

 Возле схрона готовилась принять мученический венец главный технолог.   Ей было 70 лет, бояться нечего, жизнь прожита. Про себя она решила, что прежде, чем землю обагрит  марочная влага, она капля за каплей расточит свою кровь в неравной схватке с непрошенными гостями. Пока она дышит, им не видать замурованных сокровищ...

На этом моя память иссякла.

-Мы подготовили некролог. Так сказать, от группы товарищей, - продолжил Лесничеко.

Неужели  хотят, чтобы и  я подписался?

-Так вот, понимаешь, в «Ставрополке» не печатают.  Говорят, что ты запретил. Говорят, если Красуля разрешит, то напечатают.

-Что за чушь! Первый раз слышу. Кто сказал?

Он уронил фамилию.

Я дотянулся до  телефона.

-Привет. Слушай,  когда это я запрещал  печатать некролог о Василенко?

-Да тут возникло сомнение... там ведь подписи партократов... - невнятный лепет на другом конце провода.

-Причем здесь партократы? Человек умер... Чего вы вообще напряглись- то?.. Да, я распоряжаюсь: ставьте!

Гость  долго грел мою ладонь проникновенным рукопожатием.

-А мне такого про тебя наговорили.

-Не слушайте вы никого, Валентин Егорович!  Будто не знаете, как у нас умеют наговаривать? Помните, вы когда-то пересказывали  мне слова вашего отца: смотри, Валька, пока ты босиком по деревне бегал, никто тебя не замечал. А вот сейчас  ты стал начальником,  у тебя машина с водителем, и люди  каждое твое слово ловят, и что-нибудь да приврут, приукрасят. Так что смотри, будь внимателен.

-Действительно, было такое, – его лицо озарила светлая  улыбка.