Глава 22 Карьера жены

 

 

Немыслимо было представить Аллу одну без малышей. Они  появлялись вместе – с шумом, топотом и наполняли все вокруг особым движением, которое могло исходить только от маленьких детей и мамы.

Детский сад вошел в их жизнь как травма, обида, с которой они не сразу смирились. Но все-таки свершилось, и  Алла вернулась на кафедру философии.

Пять лет назад  ее отлучили от преподавания.

Крайком КПСС  напирал:  с членом координационного совета Народного Фронта Ставрополья доцентом  Липчанской разобраться  по самому  крутому сценарию! «Бешеной собаке хвост рубят по самые уши!». В педагогическом институте инквизиторы истязали доцента кафедры философии Таисию Казначееву, в Пятигорском инязе  – мордовали  Виктора Мерцалова.

На подневольном ученом совете сельскохозяйственного института никто из оппонентов не посмел упрекнуть диссидентку  в профессиональной неподготовленности.  Она  окончила философский факультет и  аспирантуру  МГУ,  на лекциях и семинарских  занятиях общалась с живыми классиками, авторами учебников.   Вела философский семинар для преподавателей.  Студенты на ее занятиях не дремали.

«Сшили» отклонение  от марксистско- ленинского учения и проголосовали за увольнение. А какое там «отклонение», когда она отправила в Центральный Комитет КПСС партийный билет с такой припиской: «Я не верю, что остающаяся на догматических и бюрократических позициях партия способна руководить построением в нашей стране правового демократического общества. Я не верю в искренность провозглашаемых с высоких трибун лозунгов потому, что на собственном примере убедилась, что все порывы к демократии и гласности глушатся на корню....»

В 1994 году отпадение  от единственно верного учения уже не считалось  грехом.

На кафедре философии сельскохозяйственного института  к стене прислонился   стол.  Не  совсем обычный конторский росинант.  Если бы мы нежнее  относились к собственному прошлому,  на  крышке стола мерцала бы гравировка: «Здесь работала Р. М. Горбачева». В урочный час Раиса Максимовна вместе с мужем,  высоко подняв голову, поднялась по трапу ТУ-134, напоследок оглянулась на выстроившуюся вдоль «борта»   партийно-хозяйственную  общественность  и как флажком встряхнула ладошкой. Предчувствовала  ли она, что ей предстояло готовиться к роли первой леди угасающей мировой державы? А в институтском философском сообществе  появилась   пламенно рыжая  особа, распределенная после  аспирантуры МГУ. Ей определили  «антикварный»   стол.  «Наследницей»,  вкусившей от древа любомудрия, была Алла.

А теперь из «изгнанья» она вернулась на свое место.

Так уж устроены люди, что даже  философов   квадратные метры вице-губернаторского жилья влекут не меньше, чем сократовские парадоксы. Голоса  коллег расковывались от цепей самоцензуры, когда Алла отсутствовала.  Воображение выходило из берегов.  Помусолили и двухэтажные чертоги, под  каменными сводами  которых,  плутая  в безразмерных апартаментах и спотыкаясь об итальянские  шкафы и кожаные диваны, хлебало из сладкой чаши бытия  семейство знаменитого демократа.

 Разве что Елена  Сергодеева  не удержалась от лукавой усмешки:

-Как интересно! А я вчера была у них в гостях. Живут там же, на Короткова.

-Елена Александровна, это же они специально приезжают в материнский дом, чтобы гостей принимать!

Однажды Алла вернулась к отложенному разговору:

-Надо что-то решать. Уже третий раз завкафедрой заводит разговор. Он нездоров, хочет уйти и просит, чтобы я заменила его.  Приглашал ректор и тоже уговаривал.

Как не понять? На несколько лет она затворялась  в тереме с малышами. Заведовать кафедрой –  это привлекательно.   И все же...

- Дети маленькие. Сегодня Гошка заболеет, завтра  Сонька. Отпросишься  один раз, другой. Сейчас ты отвечаешь  за себя,  а здесь – кафедра. От тебя другие зависят. В лицо ничего не скажут, но пойдут  пересуды. Я думаю, что  не надо.

Через два дня о встрече договорился  ректор сельскохозяйственного института Виктор Никитин. И вот он деликатно прошел  по кабинету и молча устроился  напротив меня.  В нем привлекало спокойное достоинство. На заседаниях Совета ректоров он не суетен.

-Василий Александрович, ну разрешите Алле Васильевне взять кафедру! Честное слово, это не для того, чтобы подлизаться. У нас всего двое специалистов, которые закончили  аспирантуру  в МГУ – Алла Васильевна и   Сергодеева. Но Елене Александровне  только двадцать девять лет, еще маловато опыта. А Алла Васильевна прекрасный специалист. Есть мнение, что она лучший кандидат.

Он человек системы, впрочем, как и я, пока меня терпят  в этом кресле. Он знает правила игры.

Месяц назад  руководитель юридической службы администрации раскрыл передо мной папку: похвальные грамоты, дипломы победителя олимпиад по математике и физике. Вырезки  из газеты.

-Василий Александрович, очень талантливый мальчик из Петровского района. Подал документы в сельскохозяйственный институт, а накануне вступительных экзаменов заболел ангиной. На первый экзамен приехать не смог. Ну, его и срезали. В приемной комиссии ничего не хотят  слышать. Пусть, говорят, подает документы на платное обучение. А какое платное, у него родители простые колхозники? Нельзя ли  помочь? Может, создать комиссию, чтобы отдельно приняли  экзамены?

Я позвонил директору краевой школы  для одаренных детей «Поиск»  Анатолию  Жигайлову:

-Вы знаете такого юношу?

-Конечно!  Очень одаренный мальчик.

С легким сердцем попросил соединить с Никитиным.

На такие просьбы я  решался  с крайней неохотой. Это уже вторжение  в епархию произвола, когда  кому-то вопреки  нормам  создаешь  особые условия.  Власть  во имя справедливости призвана  подчищать шероховатости, которые иногда возникают при бездумном  следовании инструкциям.  Путь зыбкий, но мне казалось,  что это тот  случай, когда можно подправить рок. Я за закон. Но формулу  «пусть погибнет мир, но да свершится правосудие!» не принимаю. Зачем правосудие, если мир погибнет? Правосудие как раз должно уберегать мир от гибели.

-Виктор Яковлевич, нельзя ли создать комиссию и принять экзамены индивидуально?

-Вы думаете, этот юноша должен учиться? – спросил Никитин.

-Да, это талантливый парень и такие должны учиться.

-Ваша просьба для меня закон, - ответил  ректор.- Молодой человек  будет учиться.

Один из сотен звонков, которые как точки обозначали мое присутствие в мире. Я тут же забыл о нем. Напомнил все тот же юрист. Он явился   через пару недель.

-Василий Александрович, у мальчика все хорошо. Родители искренне вам благодарны…

И протягивает целлофановый пакет, в котором пара бутылок  и коробка конфет.

-Не надо, отдайте обратно.

-Василий Александрович, они от всего сердца. Люди простые. Не обижайте их.

Я поставил пакет  в шкаф.

Прошел месяц. Заглянул Ельников.

-Вася, я  в онкологическую больницу.  День рожденья у главного. У тебя случайно нет какого-либо презента, чтобы не заезжать в магазин?

Я заглянул в шкаф.

-Вот, возьми пакет.

У темы  «пакет презентационный»   забавное ответвление.  Мы с Анатолием частенько  навещали руководителей  подведомственных  учреждений  в дни их рождений. Пара теплых слов, пожал руку,  – человеческие  контакты  великая сила! Являлись  не с пустыми руками. В пакете те же самые коробка конфет и бутылка вина, коньяк  – что было под рукой. С такими же авоськами  навещали и нас. Добро складывалось в шкаф.  Случалось, в поездку прихватывал то, что принесли вчера.  Я как-то сказал Толе, что не удивлюсь, если узнаю, что курсирует один и тот же кулек. Он засмеялся: «Вот бы  пометить такой кулек   радиоактивным изотопом и проследить».

Через несколько минут он снова  в дверях.

-А что это такое? Нашел  в сумке.

Протягивает почтовый конверт. В конверте  миллион неденоминированных  рублей. 150 долларов по курсу.

Восстановил в памяти биографию  «презента».

-Вот черти!  Все-таки всунули! Ну не могут не дать на лапу! В крови! Ладно, будем считать, что это пожертвование на развитие демократии. Отдай Дубовику на партийные нужды.

Долг платежом красен. Ректор передо мной, я его должник и  теперь уже у него просьба ко мне. От меня ничего не требуется. Наоборот, мне же и дают. Будь любезен играть по правилам.

Я как буриданов осел. Должен помочь ректору  и не могу этого  сделать.  Занимаю  дальние подступы обороны и возвращаю его к давнему заседанию научного совета:

-Помнится, Виктор Яковлевич, несколько лет назад в институте были другого мнения об Алле Васильевне.

-Мне  стыдно за то, что произошло тогда! Но вы же помните, какое время было. Пожалуйста, пусть  Алла Васильевна не отказывается... Изберем ее профессором. Знаете, в жизни всякое может случиться. А профессорское звание – это  навсегда.

Он смотрел на меня и, наверное, думал: «Какой же вы наивный, господин демократ! Думаете, вы навечно в этом кресле? Сколько таких  высоко залетевших система  пережевала и выплюнула!  Держитесь  за земные ценности! Не упускайте шанс, пока само идет в руки! Демократия  демократией, а детей растить надо...».

Этот  не подлый человек  искренне желал добра Алле и мне.

Но я не мог выполнить его просьбу.

-Виктор Яковлевич, и все же нет. У Аллы на руках двое малышей, от  меня дома толку, сами понимаете, сколько. А заведующий кафедрой не принадлежит себе. К тому же не хочу, чтобы за спиной болтали, будто  я  протащил свою жену. Я курирую вузы и это неприлично.

 Так я загубил карьеру  жены.

 

Глава 23

Поклеп

В воскресный вечер  на чай заглянул Геннадий Дубовик.

Он чем-то смущен.

-Василий,  члены партии интересуются: в «Вечернем Ставрополе» заметку напечатали, будто  Красуля вызывал  в кабинет зубного врача, чтобы тот лечил зубы. Неужели, спрашивают, Василий Александрович  так   заелся?

-Интересно,  как же стоматолог   бормашину  на четвертый этаж тащил? - Я пока  благодушен и  «новость» рассмешила. -  И что же ты ответил?

-Да вот, не знаю, что говорить. У тебя спрашиваю.

-Гена, ты меня знаешь много лет. Ты у меня дома бываешь, видишь, как я живу. Малыши с твоих рук не слезают.  И ты не знаешь, что ответить? Ты допускаешь, что  такое  может быть?

Это он, который за меня в  огонь и воду.

...Отмечали юбилей Геннадия . Мы оставили его   на партийном хозяйстве,  когда  перебирались  в администрацию.

Впрочем, «оставили» не совсем точно. Я хотел, чтобы он был  в правительстве. Но Дубовик  отказался.

-Кто-то должен тащить партийную организацию. Партию оставлять нельзя. Без поддержки снизу вам будет трудно. Мы будем вам опорой...

Логичный ум исследователя,  безразмерная память – он вспоминал стихи, которые однажды прочитал или услышал много лет назад. Руки Левши – если барахлит телевизор, радиоприемник, стиральная  машина, карбюратор, не греет батарея парового отопления, заедает принтер  –  к нему.   Как и многие одаренные технари эпохи оттепели, он читал больше, чем гуманитарий средней руки, и  почерпнул от чужой мудрости. Он тоньше большинства   чувствовал  драматизм ситуации, в которой оказались вчерашние диссиденты, а сегодня «демократы во власти»: мы выполняли чужую работу, потому что те, кто должен был запустить в стране рынок, уклонились от  ответственности за последствия. Повиальной бабкой, принявшей «не мышонка, не лягушку, а неведому  зверушку», стали   демократы,  на которых и списали родовые травмы и неприглядный лик новорожденного.

  Пятьдесят  лет у жизни Геннадий  уже отвоевал. На скромное торжество в  двухкомнатную квартиру стянулись  родичи. Двое братьев с женами и детьми. Я  заглянул  на полчаса и умчался открывать «Музыкальную  осень Ставрополья».

 В кратком тосте я  сформулировал «философию Дубовика»:

- Бывают люди умные, но злые. Бывают добрые, но глупые. И очень редко  добрый и умный совпадают в одном лице. Таков наш   юбиляр.

 Спустя время  Гена рассказал  о  впечатлении, которое  произвел  на родственников вице-губернатор. Старший брат Вячеслав, в советские времена директор автотранспортного предприятия, прошелся по моей персоне:

-Да какой он демократ? Карьерист и такой же, как и все, хапуга. У него особняк на Ташле, я  адрес знаю.

Гена громыхнул доспехами. И как дважды два доказал,  что я ни на копейку не поживился от высокого поста.

Брат слушал, слушал, а потом как рубанет ладонью по столу:

-Ну и дурак, что не брал...

…Когда Васильич притормаживал «Волгу» возле  дома и я вываливался из салона и хлопал дверцей,  Гоша отделялся от стайки  пацанов и  бежал вприпрыжку, спотыкаясь, смешно путаясь ногами,  а за ним, чуть отстав, прижав к груди куклу, неслась  Соня. Лица малышей светились, и они впадали в мои протянутые руки.

Дети  спали на двухъярусной кроватке: Гоша на верхней, а Софья на нижней.  Они дожидались меня, и после моего появления  начиналось  приготовление ко сну.  Иногда я приезжал  пораньше и успевал поучаствовать в купании. Как из тумана выступало видение. Отец снимал с плеч офицерский  китель и опускал меня в оцинкованное корыто (мама боялась купать  одна  и  ждала его возвращения, а он часто задерживался – работа, погоны, долг, всего себя он в первую очередь нес туда)  и поливал теплой водой из ковшика, а потом укутывал в белую простыню, обтирал и высоко поднимал  на руках, а я, наверное, восторженно открывал рот и по-обезьяньи тянул к подбородку  пятку, как это делали мои малыши.  Я не помню, но знаю точно, что было именно так, и это знание упрочивало достоверность  моего земного бытия. Так же, как упрочивают его плещущиеся в ванне дети.  Потом они  забирались в  свои постели, а я вытягивался  на  коврике. Софья нетерпеливо командовала:

-Про Пуговку!

И  я заводил  бесконечный  домашний сериал  про то, как Гоша и Соня отправились в кругосветное путешествие   на дирижабле, в лодке, на верблюдах, в джунглях или  под облаками, а их преследовали злые разбойники. Софья восторженно вскрикивала, когда в   критический миг  появлялась героическая Пуговка с саблей и вступала в схватку с чудовищами.

-И тут на подмогу Пуговке на парашюте спустился...

-Дядя Гена с  ружьем! – кричал Гоша.

-И пистолетом! –восторженно уточняла  Соня.

Как он мог усомниться во мне?

Он опустил глаза:

-Да я-то нет, но ведь газета....

 Газета. Я, профессионал журналист, знаю, каким продажным и необъективным может быть журналистское перо.

Однажды теща Зоя Алексеевна выудила  из почтового ящика номер  «Губернских ведомостей». На узких  полях красным фломастером размашистым пунктиром приговор: «Вот так работают демократы!»

Огромная статья, в  полосу формата газеты «Правда».  Разрисована  восклицательными знаками и ремарками «ужас», «преступно» , «казнить!».  «Контрразведчик из стардома» -  о безобразиях в иноземцевском доме-интернате для престарелых.

Дети, вытянув из меня очередную порцию подвигов неутомимой  Пуговки,   угомонились,  а я присел к настольной лампе.

Рука устала подчеркивать  обвинения в хамстве и бездушии. Самое дикое: ветерану, страдавшему  сердечным недугом,  стало плохо. Он умолял директора отвезти его в больницу. Тот не дал автомобиль. Больной побрел пешком и на полпути его настиг инфаркт...

Утром  я позвонил Митрофаненко.

-Валера,  на послезавтра назначай совещание в Иноземцевском интернате. Вези  своих замов, начальников отделов. Я приеду, и будем вслух читать статью. Я подчеркнул двадцать два эпизода.  Если хотя бы один из них подтверждается, увольняю  директора.

Ни один газетный «факт»  не совпал со своим реальным двойником.

Корреспондент  повидался всего лишь с одним обитателем  приюта. Гостя не насторожило, что  экзотичный  собеседник – слепой, который из  своей комнаты никогда никуда не выходил. Но – словоохотливый.  Он и надиктовал на магнитофонную ленту  диковинную сенсацию, которая после косметической правки была вывалена  на газетную страницу как исподняя правда жизни.

А как же смерть  старика-сердечника? Разобрались  и с этим. Да, пожилой человек  свалился, схватившись рукой за сердце, на тротуар.  Но направлялся он  не в больницу, а  в противоположную сторону – в магазин. Собирался закупить продукты, чтобы через два дня улечься на больничную койку. Поездка была запланирована директором.

 Такие вот «неточности».

В девяностые годы многие журналисты исповедовали  принцип  «убеждение оскорблением». Газеты не баловали своих читателей глубоким анализом экономических и социальных проблем.  Доминирующий  жанр – разоблачение. Никто не спрашивал: а что конкретно делали чиновники? Лозунги простые: все чиновники – воры! СССР развалили, народ ограбили.

Когда я слышал о «мужестве» журналистов, разоблачающих власть, с трудом сдерживал улыбку. Чтобы клеймить чиновников, не требовалось  никакой смелости. Иной раз больше отваги надо было проявить, чтобы защитить президента или правительство.

 Я брезговал разбираться  с журналистами в судах,  когда их  заносило.  Все-таки  коллеги.  У нас разные весовые категории.  Но как быть с «зубным врачом»? Переступлена красная  черта. Оставлять этого  нельзя. Если даже те, кто меня знает,  бывшие народнофронтовики, сомневаются и верят чепухе , что говорить о других? Будут  улыбаться в лицо, а на кухнях перетирать  косточки и сочувственно вздыхать: все мы люди, все мы человеки, власть портит ...

Суд я выиграл. На  присужденные в качестве моральной компенсации  сто тысяч рублей издали брошюру «Демократы в структурах власти».