Глава 27 Дон Кихот

 

«И испытать тебя мне надо:

Их много, ищущих меня!».

Александр Блок.

Обстоятельный и  практичный К. вживался в мир цепким хозяином. Прошелся, косолапо заваливая ступни на бок,  по  нашему двору, мастеровито огляделся,  высмотрел  доску, спросил  у Аллы молоток и гвозди и тут же подправил деревянный настил  вдоль бельевой веревки

К тридцати пяти годам он дотянулся до поста заместителя начальника  краевого объединения.  Увлечение неформалами перечеркнуло восемь  отмеченных благодарностями лет службы  и поставило крест на карьере. Несколько месяцев он не мог никуда  устроиться (телефонное право!) и чтобы прокормить семью,  чертил студентам курсовые работы...

Рассудительный, мягкий в жестах и движениях, упрямый,  из тех, кто упорно докапывается до корней. Из таких выходят  настырные  самоучки, изобретающие вечный двигатель.  Восхитила придуманная им  теория устойчивости социалистической системы:

-В чем  сила коммунизма в нашей стране? В том, что он  опирается на массы. У нас не элита правит, а толпа. Партийная номенклатура по своим привычкам, взглядам, образу жизни ближе к низам, чем к интеллигенции. –  Он подбросил на ладони слепленную из пластилина пирамидку. – Общество это как бы конус, который должен стоять на острие. Для устойчивости его надо вращать, как юлу.

Он отодвинул картонную коробку с тортом «Прага» и крутанул  пирадмику  по столу, но та заупрямилась и не кружилась, а скакала.  Однако  идея была понятна.

–А наше общество завалилось набок. И перевернуть его трудно. Поэтому КПСС и держится, что  ее идеология  опирается на широкое основание.

 Надо же, технарь, а  роет глубоко! Я тоже  додумался до аналогии  с конусом. И сомневался:  а  возможно ли, в принципе, эту конструкцию поставить  на иглу и завертеть, чтобы не падала?

Деловитому  К. мы доверили   Фонд социальной поддержки, в котором пускали соки хорошие миллионы, в том числе, и бюджетные. Он с места рванул в карьер.

А потом - как ушатом холодной воды: мне передали, что он одарил льготным кредитом собственную  фирму. Выписал беспроцентный  заем супруге,  обставил квартиру итальянской мебелью. Красочно расписали   и шкафы под орех в отремонтированной квартире, и японский мотоцикл  «Ямаха» для сына.

Под ногами закачался пол.

Разговор  получился нервным.

Выход  из сложившейся ситуации мне  представлялся таким: он возвращает кредит в Фонд. Потом собирается коллектив, он признает, что дал маху,  и мы продолжаем работать.

-Ничего я возвращать не буду. И каяться ни перед кем не собираюсь. Все, что я делаю, в порядке вещей. Посмотри вокруг.

Я  не ожидал такого  зигзага   и растерялся.

-Ты понимаешь, что дискредитируешь всех нас?

-Брось эти высокие слова! Дискредитируешь! Демократы! Не будь чистоплюем. Эти деньги  ерунда по сравнению с тем, что я уже затащил в Фонд.

-Затащил, привлек, добыл. Молодец.  А то, что я для тебя собирал глав на Кавминводах, звонил начальникам управлений, переговорил с десятком директоров по твоей просьбе – это сбоку припеку?

-Придет время, станем на ноги, твой вклад тоже будет оценен. Не сомневайся.

Заныло сердце.

-Что ты несешь?

-Если тебе нравится, нищенствуй, но не тяни за собой других.

Злая фраза   струит из прошлого  печальный  свет.  С чего он взял, что  мне в радость нищенствовать? Да,  мне симпатичен девиз Святого Франциска Ассизского: «Моя дама прекраснее и милостивее всех, и имя  ее – Нищета». Но кто  бы отказался  от примера   грибоедовского  Максима Петровича  «на золоте едать»?  Дело не в том, что мне так нравится жить, а  в том, что так надо. Где бы узнать  меру этого «надо»? Вопрос в цене. Я  не могу себе этого позволить, если не хочу, чтобы люди  плевались при слове «демократ».

Он не оправдывался, и за его стойкостью скрывалась  угрожавшая  мне  правда. А может быть, он прав, а я – псих с непомерными амбициями, нелепый  в  тоске по недостижимому  абсолюту?

 «Неужели история поставила на хитрых, беспринципных, продажных?» -  думал я. Может быть, правда на их стороне?

Однажды  я завел разговор  с  активистом  демократического движения из Невинномысска Александром  Левченко. С осуждением отозвался о   высоком краевом чине:

-Он себе громадный коттедж  построил, хотя зарплата  не позволяет.

Ожидал, что соратник поддержит настрой,  возмутится.  А тот  благодушно погасил мой пыл:

-Ну и хорошо, что строят.

-Но ведь не на зарплату!

-Ну и что? Дом –то есть и останется!

Укололо  упадническое:  какого  же рожна я корячусь, изображаю  из  себя не стяжателя?

И все же я не сдавался:  то – они, а это – мы!

«Ну и что с того, что их больше? – думал я. – Если бы власть была в наших руках, по-нашему мыслили бы и действовали все, чья карьера зависит от нас. То, что их больше, еще не говорит о том, что они правы».

Упрямством  К. правил не азарт игрока, которому подфартило, и он, забыв обо всем на свете, сдался искушению. Он молился другому богу. И до и после меня обманывали и предавали. Тут  хуже. Человек, которому я верил, поставил под сомнение все, чем я жил.

Уверенный в себе флегматик   потерял над собой контроль, когда понял, что я  отнимаю у него Фонд.  Поплыли глаза. Губы вытянулись ниточкой и не находили себе места. Серые щеки  потемнели и провалились  в глубокие лощины. Гоняя желваки по  широким скулам, он бесстыдно стегал по самому чувствительному:

-...ничего не понимаешь в жизни... окружил себя придурками... строишь из себя Иисуса Христа... твое донкихотство  смешит всех...

Отброшенный  стул грохнулся на паркет. Не  оборачиваясь,  он метнул сквозь зубы:

-Лучше бы костюм себе приличный купил, вице-губернатор. Нормальным людям не нужны вожди голодранцы.

Пиджак на мне и в самом деле то ли сидел, то ли висел, и явно не от модного кутюрье.

...Старинный активист Народного Фронта  Михаил  Петрович Булгаков  завел в селе Донском промтоварную лавку.  Он-то и доставил на смотрины дюжину  доступных по цене скромных «смокингов». На обед я  спланировал примерку. Мы с Сергеем Поповым по очереди впрыгивали в брюки. Подбирали доспехи к поездке  на переговоры по урегулированию конфликта между Северной Осетией и Ингушетией. Делегации из соседних республик, бригада москвичей во главе с вице-премьером Сергеем Шахраем – не демократическая тусовка, надо   приодеться.Отовариваться в престижных бутиках, «по-европейски», даже мне, вице-губернатору, было не по карману. А моим демократам, у которых зарплата   ниже,  приходилось еще туже.

Анатолий Иванович Рыбальченко, начальник управления культуры,  рассказывал, как едва не оконфузился перед московскими чиновниками. Выпросив  в министерстве кой-какие крохи для сельских домов культуры,  он в приподнятом настроении и в компании с тремя министерскими объявился на Тверской. Как тут обойдешься без широкого купеческого жеста?

 На календаре штормил 92-й год, цены существовали отдельно от реальности. Рекламная вывеска над входом в кафе соблазняла  бочковым пивом. Только что из Германии!

-Приглашаю!..

Утомленный официант снисходительно  резюмировал пятнадцатиминутный мальчишник   и насмешливо  созерцал, как  ставропольский гость потрошил карманы и складывал  командировочные. От позора уберегся, но до гостиницы добираться  пришлось  зайцем.

Моя приемная дышала  спартанской простотой. Согрело   признание  Анатолия Чернова, одного из старожилов крайисполкома, симпатизировавшего демократам:

-Люблю заглядывать в  «демократический оазис» в администрации. Как будто  вдохнешь  свежего воздуха. У вас и отношения между собой другие, и разговоры. Чувствуешь себя человеком.

 В  приемной не урчал холодильник, набитый  деликатесами.  Когда случалось угостить посетителя чашечкой чая, невинное удовольствие  оплачивалось из моего кармана. Некоторые  подшефные мне заместители глав городских администраций по социалке устроились куда   комфортнее.  Они не рвали интимных связей  с  торговой сетью. Я этого делать не хотел.

Я не сомневался в том, что бытовая сдержанность была отличительной чертой демократов «первой волны», оказавшихся во власти. Помню, как посетил Геннадия Бурбулиса в конце 1992 года. Меня привлекала его насыщенная мыслями и нестандартно построенная речь. Он не бросал с трибуны медоточивых метафор, а вычерчивал фразы зигзагами, как изломы молнии. Оппозиция  выдавила его с поста  Государственного секретаря и он  возглавлял службу советников президента. Но уже готовился Указ о его окончательном изгнании из Кремля.  Оппоненты, добившись свержения  Гайдара,  не хотели, чтобы рядом с Ельциным оставался и тот, кто привел Гайдара.   Бурбулис  в отличие от пришедших ему на смену «серых кардиналов» верил в  принципы.  Устранение волевого интеллектуала пошло  на руку людям,  которые понимали  демократию как фиговый листок.

Геннадий Эдуардович пригласил секретаря, элегантную женщину в летах с короткой стрижкой  и его глаза  озорно блеснули:

-Ну что, Мария Александровна, потянем чаек  персон этак на пять?

Скромный, ароматный чай с сухариками.

Мне это было по душе. Так и должно быть в выползающей из нищеты стране.

Я не слабонервная барышня. Обойдусь без валерьянки. И все же, когда  треск  двери за спиной К. поставил  точку на нашу дружбу,  попросил секретаря:

-Оля, меня  нет! Ни для кого.

Приставил один к другому несколько мягких стульев. Получился лежак. У  моих коллег  кабинеты с комнатой отдыха: диванчик, кресло, столик, холодильник,  санузел. Можно расслабиться и даже вздремнуть. На меня номенклатурного кабинета не хватило.

Больше всех это  удручало Николая Афанасьевича Лобунько, заведующего административно-хозяйственной частью  АХЧ  администрации. Он  смущенно  топтался  перед моим столом:

-Василий Александрович, надо  присоединить  к вашему кабинету соседнюю комнату. Проведем канализационные трубы, подведем воду. Оборудуем и обставим, как положено.

-Не надо мне отдельного туалета!  Не хочу, чтобы на меня тратили деньги.

-Деньги найдутся, зато вам будет комфортно. Будет где отдохнуть. Вы много работаете, ответственность….

-Не это главное.

Диван сейчас не помешал бы.

Вытянул ноги, заложил руки за голову, закрыл глаза. А не дурак ли ты, батенька?

Я знал, что  К. был эффективен на своем месте. Он  добыл для Фонда денег раз в тридцать   больше, чем увел в семейные закрома. Три процента – это мизер.  От глупостей  убытков больше.  Почти все  руководители   родом из  партийно-хозяйственной  номенклатуры. Они помнили свое право – понемногу тянуть казенные   ресурсы на свои нужды: строительство дома, дачи, гаража... По умолчанию это был бонус оборотистого управленца.  Главное, не зарываться. Колхознику положено украсть мешок зерна, бригадиру – подводу, председателю – машину. Всяк сверчок… И  К. мыслил  так же. Не замечать этого я не мог. Но он вышел из нашей когорты и имел несчастье стоять слишком близко ко мне.  Ему не позволительно   быть «как все».

Как жить? На что опереться в минуту духовного изнеможения?

Я часто вспоминал   о  событии, случившемся  в блокадном Ленинграде. Выдающийся ученый-генетик, в которого влюбился в юности,  Николай Иванович Вавилов  во время экспедиций   собрал уникальную коллекцию семян злаковых. Единственную в мире. Для исследователей это -  «библиотека» генов,  ключ к постижению еще неизведанных тайн  природы. Для обывателя -   шесть тонн зерна, из  которого можно  приготовить тысяч пятьдесят лепешек.

О  том, что пережили  блокадники,  написаны горы  книг. Ленинградцы  падали  в голодный обморок прямо на тротуар. Детям   снились  хлебные карточки. От истощения погибли  двадцать восемь сотрудников  Всесоюзного  (вавиловского) института растениеводства.

И вот факт, перед которым замираешь, затаив дыхание:  угасающие от недоедания ученые не тронули ни зернышка.

День  за днем, умертвляя  свою плоть,  они  помнили о других.  

А  потомки не продолжили  подвиг  ученых, которые пожертвовали своей жизнью ради нас. Мы оказались мельче, ничтожнее, чем они представляли в своих мечтах о будущем. Стоим ли  мы их святой  жертвы? 

Кощунственное  сомнение: а во имя чего  они отрекались от себя?

  Представляю, какая участь постигла бы коллекцию,  случись это в наши дни, если бы за дело взялся хотя бы мой бывший соратник К. Пожалуй,  не самый худший из легиона «преуспевших»…

Интересно, а как повели бы себя мы, окажись в «ленинградской»  ситуации? 

Я  смог  бы ответить на этот вопрос.  Даже если бы малодушно дрогнул   я сам, те же Валерий Митрофаненко, Таисия Казначеева или Марина Ширанович  скорее съели  бы меня, чем позволили прикоснуться к  священным хлебам.

И разве они единственные такие в России?

Есть, есть люди, и поэтому не гаснет  надежда.