Глава 29 Полковнику никто не пишет

 

«Я была тогда с моим народом,

Там, где он, к нечастью, был…»

Анна Ахматова)

 

Второе  января  1999 года. Обустройство скромной новогодней елочки  опустошило семейную казну. И я  вознамерился оседлать  конъюнктуру и вкусить от подскочившего спроса на такси. Накрапывала надежда  натаксовать рублей сто. Но для начала  предстояло  залить в бак хотя бы десять литров бензина. Один литр -  два рубля.  У меня  двадцати  рублей нет.

Спешно  созван  форум неформального движения «Юное поколение за демократию». Второклассник Гоша и первоклассница Соня с пониманием  выслушали мой доклад о финансовой стабилизации семейного бюджета. Проект был прост. Дети одалживают  мне по десятке.  Заправляю «Жигули», ловлю пассажиров, а вечером возвращаю кредит. Искомая  сумма у детей имеется. В  новогоднюю ночь Алла подложила под елочку две десятирублевки.  Гоша копит на джойстик   к игровой приставке,  у Софьи свои секреты, которыми она  ни с кем не делится. Ну что, народ, выручите?

Гоша вздохнул  и  потянулся  в карман. Соня не спешит. С хитрецой  хмурит бровки. Прелестная  Барби мурлычет и подставляет шелковистые кудри под расческу хозяйки.  Достала из сумочки  десятку, полюбовалась и – на место,  а сумочку прижала к груди.

-Сонечка, я  вечером верну. Честное слово.

Дочка, наклонив голову и опустив глаза,  поднялась и покинула высокое собрание.

-Жадина!  – с негодованием проводил  сестру Гоша.

-Гошунька, не сердись на Соню...

Под горлом комок.  Деньги – Бог с ними! Горестно переживаю педагогический провал.

Но нет! Вот она Сонечка и протягивает спасительный  транш. Глаза  у дочки грустные. Я на полу и заглядываюсь на кредитора   снизу  вверх:

-Спасибо, моя любимица…

Меня озарило: ей не жалко десяти рублей. Обидно за папу, который выпрашивает деньги у дочки.

Проклинаю себя: родитель...

Накануне  дожал  роман Марка  Алданова «Истоки». На неприятные ассоциации навел  эпизод: дочь Карла Маркса Элеонора грустно размышляет о том, что лучше бы ее отец был не великим революционером, а простым человеком, например, профессором. Тогда ей купили бы новое платье, и они жили  в хорошей квартире. Как это знакомо! Я не великий революционер, и люблю своих детей. Их-то за что  покарал  Господь папашей с его  «надо делить  тяготы реформ  с народом»?

 Алла накручивает  номер подруги - перехватить  пару тысяч рублей и я бормочу:

-Многим приходится еще хуже.

-Ладно, не  оправдывайся. Вот, почитай,- и она протянула раскрытую книгу.

«Женщина пришла в отчаяние.

- А что мы будем есть все это время?

 Она схватила  его за  ворот  рубашки  и  с силой тряхнула.

- Скажи, что мы будем  есть?

     Полковнику понадобилось  прожить  семьдесят  пять  лет  -ровно  семьдесят  пять лет, минута в минуту, - чтобы дожить до этого мгновения. И  он  почувствовал  себя  непобедимым,  когда четко и ясно ответил:

 - Дерьмо».

 Любимый  Маркес,  «Полковнику  никто не пишет».

     -Видишь, какой я ангел по сравнению с некоторыми?

…Мы были знакомы с будущей женой  всего несколько дней.  Как бы мельком  она бросила:

-Ты человек долга…

Об  этих словах я ей  не напоминаю. Мол, знала, с кем связывалась…

И ее заразил верой в то, что  так надо.

 Жена декабриста на поселении.

Люблю разглядывать в альбоме репродукцию картины Сурикова «Меншиков в Березове…».  Тесная деревенская изба. На земляном полу шкура медведя.  На нежном лице запахнутой в  шубу дочери отблеск  тревоги и надежды.  Засоренные щетиной впалые  щеки Меншикова. Он яростно всматривается в  минувшее.  Во всем его обличьи - злость и  решимость. Он отвергает судьбу  и в сотый, быть может, раз  дерзко, как Иов предстает пред Господом: за что? Где роковая ошибка? И переигрывает в воображении прошлое.

Он  - тоже полковник, которому никто не пишет. И ждет пакета. А вдруг?

 Неужели  и я  со стороны предстаю  таким?

Да, невзгоды,  лишения семейство   делит  вместе с отцом. Как некогда   удачу, достаток и почести. Дети не отвечают за родителей, но страдают вместе с ними.

После поражения на губернаторских выборах в ноябре 1996 года я вычленил  свою жизненную траекторию из общей стези  сложившейся за пять лет управленческой команды. И вернулся в исходную точку, откуда  выудила  кузнецовская рука – оппозиционер, политический забияка, независимый  журналист. Ярлыки звонкие, но не кормящие.

…Приятель отодвинул играющую золотистыми пузырьками кружку и промокнул тыльной стороной запястья белый ободок на губах.

-А ты можешь зайти к бывшим коллегам?

-Могу, конечно. Я со многими общаюсь.

-А к новому губернатору? Слышал, что ты был знаком с ним?

-Да.

-Так почему  же ты не выпросишь у них хорошенькую должностишку? Люди годами упираются, чтобы наработать нужные знакомства. А у тебя такие возможности. Ты всех знаешь и тебя все знают.… Они  своих не бросают. Пристроят  в банк,  в газету,  на телевидение, в  хлебную контору…

Я не хотел объяснять, почему должен отстегнуть себя от того, что  называется «правящая элита». 

Во времена вице-губернаторства энергичный и неглупый человек предложил наладить аптечный бизнес. Оформить  документы на тещу  - и вперед!  Все законно.

-Представляешь, какие перспективы! Под  твоей  рукой больницы, поликлиники, фармация, все медицинские чиновники. У тебя выходы на Москву,  на   коллег в регионах. Тут можно так  можно развернуться...  Деньги потекут рекой.

Я улыбнулся:

-Не будем развивать эту тему.

-О будущем своих детей подумай! – с досадой упрекнул он.

-Как раз об их будущем я и думаю.

А как иначе подступишься к  потерявшемуся в новой жизни безработному инженеру: терпи,  реформы не были смертельны и никогда не поздно начать с нуля? «Легко тебе рассуждать, - ответит он. – Ты  позвонишь   главе города, министру, начальнику милиции – и тебя примут без очереди. А мне что посоветуешь?».

«Посоветовать» я мог только свой опыт. И только своим примером показать, что любой человек  может найти  место  в новой России, если даже в его   трудовой книжке нет записи: « назначен заместителем главы администрации  края».

Знакомства, которые  дороже денег, не должны мне помогать.

И вообще, ни к кому на поклон не пойду!  Гордыня? Отчасти, да. «Это я валил коммунистическую власть. Благодаря мне  все вы тут сидите.  Кто вы такие, чтобы я кланялся вам?» . Впрочем, не без усмешки.

Опыт выживания  должен быть чистым, без «золотых парашютов».  Предстояло вычесть все, что пахнет  капитализацией приобретенных в администрации связей. Пережить, каково это начать все с нуля.  Я настраивался  зарабатывать на жизнь не дивидендами с былой известности,  а обычным интеллигентским ремеслом: перо, бумага, мозги. Это справедливо. Кто в начале девяностых    вдохновенно завлекал: «Рынок даст работу всем! Смело смотрите в будущее!»- не  ты ли?  Так что,  присоединяйся!

В  дневнике в октябре 1993 года сделана запись:

«С осени 1988 года я живу под знаком долга, оправдания некоего ожидания общества от меня. В ушах стоят слова одного из первых участников народного Фронта, трагически погибшего Георгия Шелеста: «Вы не принадлежите себе. Раз вы сделали это, вы должны идти дальше.  От вас ждут».

А кому принадлежу? Чего ждут? Куда идти дальше?

Постоянное ощущение себя как мобилизованного некоей миссией разрушает».

Я не знал, хотя, наверное, лукавлю и что-то знал, догадывался о том, чего от меня ждут. Со  словами Жоры я внутренне согласился. Так случилось, что я написал статью «Мы родились, чтобы быть свободными», которая   выразила мысли и надежды  тысяч моих  земляков.

В жизни  человека бывает миг, который определяет все, что  случится с ним потом. Это – развилка. Налево пойдешь, направо пойдешь. Такое  рано или поздно подстерегает  каждого. Перед тобой выбор и ты нажимай на кнопку «да» или «нет».  А дальше уже не твоя воля. Слово сказано.

Таким событием для меня стала собственная статья в «Ставропольской правде». Статья, которую прочитали и в Москве, и в Ленинграде, и в ЦК КПСС, и в самых отдаленных хуторах края.

А еще через семь месяцев я был катапультирован из кресла заместителя редактора. «Катапультирован», наверное, более точно, чем, скажем, «выброшен», описывает содержание произошедшего. В словах «выбросили», «изгнали»  проступает произвол, злая воля. Здесь же более уместен термин, который оттеняет не самоуправство отдельных личностей – хотя они-то как раз и сделали свое дело –  а обреченность, механическая заданность. Номенклатура – это мир со своими законами, и законы эти срабатывают автоматически. Система запрограммирована выплевывать каждого, кто нарушает правила игры.

Знал, на что иду, когда, отшлифовывал хлесткие  фразы:

«...У меня мурашки по спине пробегают, когда представляю, что в результате непредвиденного исторического зигзага в тридцатые годы сталинизм монопольно утвердился бы на всех пяти континентах...

Предприимчивый американский фермер более неуступчив в вопросах личной свободы и независимости...

Отсутствие реальных, а не декларативных гарантий демократии привело к произволу и массовым репрессиям. Из униженных и оскорбленных, просто вычеркнутых из списка живых можно было бы составить население среднего европейского государства...»

На третий день после публикации я осознал, что произошло нечто большее, чем написана хорошая статья.

Звонки, письма, визиты, рукопожатия. Оказалось, что очень много людей знают меня и следят за моими публикациями.

 

ххх

В кабинет застенчиво продвинулся  сопровождаемый секретарем приемной высокий худощавый человек. Директор краеведческого музея Вениамин Вениаминович Госданкер. Постоял посреди просторной комнаты, смущенно развел руками:

-Я, собственно, так, без дела…На секунду заглянул. Руку пожать.

ххх

Позвонил директор самого крупного в крае завода автоприцепов Евгений Письменный:

-Прочитал сегодня твою статью. Пронял ты меня. Как бы нам встретиться, поговорить…

ххх

-Старик, я слышал, тебя сняли с должности.

-Как видишь, пока на месте.

ххх

-Это Красуля?

-Да, я.

-Дай Бог тебе, сынок, здоровья. Я участник войны. Спасибо, что ты сказал то, о чем думают все.

ххх

-А как Красулю услышать?

-Я у телефона.

-Что же это ты пасквили сочиняешь на свою родину? Этому тебя учили?

ххх

Все это правда до единого слова!

ххх

-Все это – клевета!

ххх

Почтальон приносил  в крайком КПСС  кипы телеграмм, писем. И еще звонки: Красулю из партии исключить, из редакции выгнать.

Два десятка обществоведов сотворили заключение:

«Нельзя пройти мимо его попыток в ряде случаев извращений марксистско-ленинского положения»;

«Автор гипертрофирует значение «кооперативного социализма» и подводит под него либерально-буржуазную идеологию»;

«Не надо тянуть нас к буржуазному либерализму»;

«Восхваление американского образа жизни».

Через редактора передали запрет  встречаться в трудовых коллективах  и студенческих аудиториях.  В типографии из  сверстанного  номера «Ставропольской правды»  по распоряжению заведующего отделом пропаганды крайкома партии вынули мой очерк о Николае Бухарине…

Читатели газеты  раскололись на два  лагеря.

О  статье, превратившей  автора в  героя на несколько дней или недель,  скоро   забыли.  А она поселилась в  его душе как призрак или галлюцинация, изменила оптику  восприятия мира, зажила своей жизнью.  И поставила  в зависимость от  людей, которых он никогда в глаза не видел. Они поверили его словам и ждали от него поступков.

 В конце 1990 года демократические организации Ставрополья объединились в оппозиционное КПСС  движение «Демократическая Россия». Открывая конференцию, Евгений Бородин неожиданно для меня провозгласил: «На Ставрополье все началось со статьи «Мы родились, чтобы быть свободными». По сути, с этого начался Ставропольский Народный Фронт».

 Жесткий, бескомпромиссный  Евгений Константинович  не слыл комильфо, гораздым на комплименты. Он мог, не дослушав, бесцеремонно  оборвать: что бы вы ни сказали, я все равно с вами не согласен…

Оценка льстила, но была не совсем справедлива.

В январе 1987 года редактором «Ставропольской правды»   стал Борис Георгиевич Кучмаев.  Он много лет проработал  в  газете  и в  конце семидесятых совершил карьерный прыжок  в крайком КПСС. Читатели  сожалели о потере редакцией самобытного пера. Наверное, талантливый журналист в душе всегда немного  диссидент. Годы  в партийном кабинете  не вытравили из него любопытства к людям и к свежей мысли. Ветер гласности надувал паруса редакции.  Редактор  поставил  на  дерзкую  молодежь. По  его инициативе  первым заместителем редактора назначили меня, тридцатипятилетнего.  Многие корреспонденты  были гораздо моложе. Печатный орган одной из самых консервативных  региональных  партийных организаций страны в считанные недели превратился  в буревестника идеологической революции.

  Кучмаев радовался  восторженному приему читателями острых публикаций и  молодых  журналистов   Володи Макарова, Сергея Тонина, Михаила Мельникова, Марины Глебовой, Володи Беленко и тех, чьи перья  уже были признаны -  Геннадия Прозорова, Сергея сутулова, Николая Гритчина, Нины Чечулиной, Марка Шкляра, Тамары Куликовой.

-Старик, дай пожму твою руку! – сочный баритон растекавшегося в добродушной улыбке Бориса Георгиевича. -Ты написал прекрасный материал!

Эти вдохновляющие слова слышали от него все.

Статьи, подборки читательских писем высвечивали  «запретные темы», приглашали к обсуждению  темы  рыночной экономики,  личной инициативы, политической свободы.  Растущий тираж «Ставрополки»  впитывался в поры городов и сел.  Жители края  были подготовлены  к восприятию радикальных идей, которые через несколько лет  озвучил Народный  Фронт. Острые  перья журналистов  «Ставрополки»  взрыхлили почву и без их страстной гражданской позиции, воодушевившей десятки тысяч ставропольчан,  Народный Фронт не размахнулся бы так быстро и широко.  Не будет преувеличением сказать, что Народный Фронт Ставрополья зародился  в «Ставропольской правде».

Ощущение   личной причастности к катастрофе девяносто второго года берет начало  в  «дореволюционном» понимании, что реформы пойдут тяжело. Остроту восприятия подогревали  обличения   на коммунистических митингах  и  ядовитые  публикации  некоторых собратьев по перу. Собственный корреспондент центральной газеты "Трибуна", не дрогнувшей рукой вывел:

«Спроси  у любого и каждого:  кто у нас в крае демократ

№ 1, главный популяризатор реформ и главный ельциноид? Все укажут на Василия Красулю. Красуля заслужил искреннюю всенародную ненависть...».

 От  напутствия  веяло  погребным холодом.  Этот человек  не был со мной знаком,   никогда со мной не разговаривал.  Однако все-то он  знал, все понимал  и накликал  ненависть.

В реформы втянули страну мы.

Хотя почему – «втянули»? Страна выстрадала перемены. Если бы случилось вернуться назад, я снова оказался бы по ту же сторону баррикад.

Тяготы реформ... Да, их можно и нужно было уменьшить. И в любом случае – разделить с народом. Пять  лет в вице-губернаторском кресле – сравнительно комфортные годы. Хотя денег все равно  не хватало. Но другим-то приходилось  хуже! Так что давай, окунайся в  промозглую  и  нищую  повседневность. Мое место  -  на передовой: в сыром окопе,  где босой капитан Тушин, а не штабные флигель-адъютанты.

…Первый раз меня кинули так.

Затрепанный палевый плащ с жеваными кончиками воротника, конечно же, должен был насторожить. Но я благодушно проглотил извинительную скороговорку:

- Подождите, пожалуйста,  минутку, я сбегаю домой за деньгами!

Как гаранта надежности  сделки,  пассажир оставил  на сиденье свежий номер «Вечернего Ставрополя». Потрепанная фетровая шляпа нырнула  в подъезд утомленного годами  двухэтажного дома на улице Комсомольской.

Минут через десять я раскрыл  газету. Со второй страницы на меня важно взирал городской депутат, о котором весь город говорил, что он вор. На высоком лбу с залысиной  проступала телеграмма: «Дурак, неужели ты еще не просек, что тебя обули?».

Тягучий запах сыроежек затопил  ноздри. В темном подъезде поскользнулся на картофельных очистках,  нащупал носком ботинка ступеньку. Щеку лизнуло сквозняком, и на ржавых петлях  дрогнуло  дощатое подобие  запасного  выхода.  Последний шанс  ускользающему  от погони.  Оазис для разведения лопухов.

Цели - отловить обидчика  и выколотить  обговоренную  тридцатку  - не было. На дне подсознания трепыхалось  тоскливое желание   предметно  и «в цвете» удостовериться, что меня кинули. Потрогать руками  и посмотреть на мир глазами жертвы.  Ни раздражения, ни злости.  Лишь чаяние  принять чашу  из рук мошенника. На губах горчинка   мазохистской признательности  типу с помятой физиономией, который заманил  в подворотню  и пошло обобрал. Подставь левую щеку...

Две крайние версии событий девяностых.

Первая.

Все это было спланировано (Горбачев, КГБ). Имитировали народную революцию. Поощряли протестное движение, народные фронты, нападки на партийный аппарат – «Огонь по штабам!»,  гражданское неповиновение. Цель – в суматохе и безвластии  разделаться с коммунистической партией, ослабить контроль, приватизировать государственную собственность, передать ее в нужные руки, создать политическую систему, удобную для наслаждения прибранным добром.

Вторая.

Произошла народная  революция (демократическая, антикоммунистическая, буржуазная). Диссиденты,  инженеры, ученые,  думающие рабочие и селяне,  сбросили коммунистический режим и начали строить демократическое общество. А потом получилось то, что получилось.

Мне была ближе  вторая версия.

Хотя, если быть реалистом – какая народная революция?  Скорее всего  так и было: дальновидные, обладающие компетенцией и властью  люди   придумали многоходовую комбинацию и  в  конце восьмидесятых    на политической арене появилась   конгломерация под суперобложкой «демократы».

Я и тогда догадывался, что нас  подталкивали   потрудиться ассенизаторами и расплатиться по счетам промотавшей родовое именье  номенклатуры. Смотрел на лица  знакомых  мне демократических деятелей российского масштаба и думал: кто из них Иуда? Но ведь и Иуда зачем-то был нужен.

А когда нечистоты смыли с палубы, «Три толстяка» напялили на себя   фраки и в белых перчатках явились к публике как освободители от  «проворовавшихся дерьмократов».  Они бесцеремонно отодвинули  попользованных  мавров.  Отдельные  особо преуспевшие  лакеи  получили приличные бонусы и пополнили собой  ряды «преуспевших». Большинство же остались ни с чем. Но грех вменили всем демократам.

Пришел срок,  и в ворота  поверенного великой демократической революции постучало возмездие.

А что вы хотели?  Знаменитый  демократ. Склоняемый на все лады вице-губернатор... Ельцин, Гайдар, Красуля – для многих ставропольчан это были разные маски одного и того же враждебного им упыря, который разорил их дом, развалил  СССР и напустил на страну  живодерные  цены, безработицу, бандитизм.

 Я много раз твердил себе и жене:

-С меня спрос особый. Я не имею права жить как все.

 Себя я давно убедил в этом. Хотя нет-нет, да и подкатывали сомнения. А, может, я того,  перегрелся на демократической ниве и не мешало бы  на кушетку к  доктору  Фрейду?...

Успокаивало, что  не один я задумывался  об  особенностях нашего пути.  В 1995 году на съезде кандидатов в Государственную Думу от блока «Демократический выбор России»  Александр Николаевич Яковлев раздумчиво произнес  с трибуны: «С нас особый спрос и не только из-за нашей демократической последовательности, но и в силу романтической совестливости, предательство которой равнозначно гибели России».

Поразила почти дословная перекличка  его слов с тем, что  Александр Сергеевич Пушкин когда-то  писал  о своем тезке Радищеве по поводу «Путешествия из Петербурга в Москву»: «Но вместе с тем не можем в нем не признать преступника с духом необыкновенным: политического фанатика, заблуждающегося, конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и какой-то рыцарской совестливостью».

Предложение начертать на знамени демократов слово «совестливость», к сожалению, запоздало.  Мудрого человека, идеолога  перестройки не услышали. И тем не менее  о таких материях как совесть еще было  не зазорно хотя бы говорить вслух.

Итак,  с  меня спрос особый.

Я не имею права жить как все.

Два нескромных  тезиса - как два гвоздя  с приуготовленного распятия. То, что снисходительно попустят  моим коллегам  из «бывших», не простят  мне.  Они выходцы из номенклатуры, чего  от них ожидать? А «Красуля голодал на площади, а теперь все мы голодаем...». Это проклятие. Надолго. Может быть, навсегда. Людская злоба зашуршит  по  моим следам, ревниво подсматривая за мной, женой, детьми, принюхиваясь, прислушиваясь  к слухам,  мстительно высматривая признаки благополучия и довольства.

Не в фантазиях, не умственно-отстраненно,  а в вещественной осязаемости  я должен был  вползти  в чью-то  ободранную и давно подсохшую  шкуру.

Ущерб не сопоставим, но сближало  содержание процесса: меня  вырядили лохом. Лох – это нарицательное имя доверчивого   сторонника реформ. Лох - фундамент  корыстной приватизации и подножный корм олигархов. Стань одним из лохов! Я должен уравняться с самым последним  «не преуспевшим», бежать от достатка, удачи, комфорта...

…Я потянул рукой за  болтавшуюся  на гвоздике  металлическую ручку и ноги вынесли на унылый дворик. На рассохшейся скамейке отстрелянная гильза из –под  «Балтики». До земли прогнулась бельевая  веревка, на которой  кисли сырые  простыни и отдыхали от разморенных  ног разношенные  колготки. Поодаль  - заполненный с верхом мусорный бак,  на  верхушке  которого неохотно оторвался от дела и оглянулся на меня мрачный  кот с узкими зелеными глазами.  Натоптанная тропинка  таяла  за проржавелыми металлическими гаражами. Там, очевидно, и потерялся мой обидчик.

 И  почудилось,  будто  я вкопан в центре арены. Вверх ступенчато восходят  скамейки и на них – люди. Те самые, которые в конце августа 1991 года   теснились у Белого дома на площади Ленина.   Помню, как разом охватывал  взглядом площадь, впитывая глаза, улыбки, усы, косынки, шевелюры, брови, губы... Они верили и взывали: «Веди нас!».

А когда случилась  катастрофа,  метались в сумеречных подъездах  и натыкались на потайные двери, в которые  улизнули лжепастыри. Я узнавал  некоторых, тех, кто держался  ближе.  Их неподвижные лица  словно изваяны из гипса  и напоминали  дошедшие до наших дней  римские скульптуры: прилизанные  уши и волосы глиняного  цвета, а распахнутые  глаза залеплены бельмами. Они строго  молчат.  Рука каждого вытянута вперед. Выше всех – скрюченный палец  кликуши с перерезанной кистью. Им  решать мою судьбу – загнуть  оттопыренный большой  палец вниз или развернуть вверх.

Они прислушиваются, ждут сигнала. И вдруг я увидел того, кто  щелкнет пальцами. Он прислонился плечом к стене гаража.  Он  без фетровой шляпы. Вьющиеся черные волосы уложены в модельную прическу и палевый плащ  с жеваными кончиками воротника переброшен через согнутую в локте левую руку. Он с усмешкой смотрит на меня, шевелит губами, вытягивая их в трубочку,  и остренький кончик  длинного носа вздрагивает как наводящаяся на цель мушка  карабина...

Что это? Виденье? Гоголевский Вий? Подосланный к Раскольникову следователем Порфирием мещанин, прошипевший: «Убивец?..».

В русских народных сказках молодцу, прошедшему испытание, предстоит броситься в котел с живой, а потом  мертвой водой. Это моя мертвая вода?

Мне определено пройти через то, что пережили они. Я пройду.  И  освою житейские хитрости, к которым прибегали они, чтобы выжить.

…Для партийных нужд я обзавелся «жигуленком». Верный конь захромал с первых  же дней, а через пару лет я регулярно водил его как на водопой в мастерскую. Кровь попортила такая досада: заводился со скрипом. Крутанул ключ зажигания,  в недрах двигателя   глухое клацанье и - тишина. И так несколько раз...

-Стартер надо менять, - сурово приговорил  Сергей, молодой человек лет тридцати пяти, когда-то работавший инженером в «Сельхозтехнике».

На обновку денег не было, и мастер, проникшийся сочувствием к постоянному клиенту, терпеливо подлатывал то, что было.

Он хмурил  лицо, потирая острый нос, и восхищал   безотказностью и не жлобством. В голове пылали фантазии: когда-нибудь вернусь на Олимп и вспомню про этого парня из Петровского района с испачканными маслом  руками.

Мастерская являла собой металлический короб три на три метра возле заправки на улице Шпаковской. Холодный зимой и прокаленный зноем летом. Допотопные тиски,  - в таких  на уроках труда в седьмом классе мы зажимали  заготовки –впивались  челюстями в занемогший  металлический  орган. Мастер  вытряхивал нутро, подпаивал клеммы, а через несколько дней я  вновь возникал перед ним. И все повторялось.

Он обучил полезным уловкам.  В бардачке  всегда наготове кусок наждачной бумаги. Когда под капотом ворочалось недовольное существо и начинало жевать и чавкать, вместо того, чтобы завестись, я зачищал свинцовые клеммы  аккумулятора, и, пошамкав, шестеренки проворачивались, искра воспламеняла сердце мотора.

Самый  радикальный способ не зависеть  от  вздорного стартера  годился не на всякий случай. Я ставил автомобиль на возвышенность.  Вернувшись,  снимал  с ручника  и  авто нехотя, понуро  ползло под уклон. И вот подразогнались... Ключ на старт... Лошадиные силы  к  вашим услугам...