Глава 30 Отцы и дети

 

 

«На берегу неизвестного мы открыли странный след. Чтобы объяснить его происхождение, мы выдвигаем теорию за теорией…Наконец нам удалось установить существо, которое оставило этот след и оказывается, что этим существом являемся мы сами».

А.Эддингтон, английский физик.

Болезненное подтверждение смутности моего пути явилось в образе младшей дочери Софьи. Маленькие  кулачки на бедрах -  дочка предстала передо мной в прекрасной строгости четырнадцатилетней максималистки:

-Папа, ты живешь неправильно!

Сжатые губы. Напряженно приспущенные  брови. Решимость.

Совсем еще букашкой, Софья звонко шлепала ладошками по полу; в мелодику  встраивались  глухие перестукивания коленок и создавалось впечатление, что катится что-то веселое и быстрое. Привстав на цыпочки, она силилась охватить взглядом поверхность стола и тянулась рукой до чашки…  На ее губах плескались солнечные лучики, а  по лукавой мордашке гуляло изумление. Иногда я запоздало подумывал о том, что самым точным именем для источающего гармонию существа было бы Маша. Машенька из сказки про медведей. Самодостаточная девочка, которая обвела вокруг  пальца хозяина леса.

Софья появилась на свет в тот день, когда мы прекратили голодовку на площади.

 Дети родились в ином мире. Они другие и не глупее нас. Соне было пять лет, когда она попросила  Аллу  записать «стихотворение», которое сочинила. Получилась почти танка:

«Солнце мое, мама.

Милая моя.

Снова вечер наступает.

Скоро спать пойдем».

В свое оправдание я мог промямлить  разве то, что дети не все знают.  Как  и я сам не все знал,   и поэтому превратно  истолковывал  мелькавший   в  карих  маминых зрачках, подернутых дымкой как у испуганной горлицы,  страх, когда она выслушивала  мои  разглагольствования  о Сталине,  или отмахивалась: «В жизни все не так, как в твоих книжечках...».

 Голод 1933 года облачил  в похоронные саваны  двух  моих двоюродных дедов.  В 1948 году мамина  родная тетка Фекла, языкатая баба, рассказала непристойный анекдот о  вожде народов.  И потом восемь лет пилила  корабельные сосны на лесоповале в Архангельской области. Когда я впервые увидел двоюродную бабку, меня  испугали  корявые пальцы,  похожие  на выпирающие из-под земли  древесные корневища,  и  вся она была словно вырублена топором, которым были обтесаны и  плоские задубелые  ее щеки.

Зигмунд Фрейд вывел формулу:  судьба человека – это  лишь дальнейшая  проекция его отца. Там ищите зигзаги своих взлетов и падений.

Отец казался мне ближе к своему естеству не в офицерском кителе, а в полевой гимнастерке. Так он больше походил на юного сержанта с фотографии мая 1945 года. Я  любил смотреть, как  он перехватывал себя широким  ремнем и пропускал портупею под погоном.  Он заглядывал в зеркало, поправлял вьющиеся темно-русые волосы, и в  зеркальном   двойнике капитана  завораживала асимметрия уголков губ, как будто он специальным усилием  менял геометрию лица.

Мы обитали  на первом этаже двухэтажного  коттеджа из красного кирпича, крытого рыжей  черепицей. Воинский гарнизон  с  лета 1945 года оккупировал курортную четверть немецкого городка  Лерц;  когда-то здесь, на берегу озера Мюриц,  поправляли здоровье  летчики Люфтваффе.

Он   бросил на скамейку  фуражку и пояс  с кобурой и опустился  рядом со мной.

Скрытое за хлорофилловым пятном  пышной кроны сирени солнце растирало мои щеки и плечи теплыми ладонями.  Проворные скворцы разносили  счастливые новости. Он  после  ночного дежурства, на хромовых сапогах тонкий слой  пыли.  Усталый, но глаза  светились любопытством. Подхватил с моих колен раскрытую книгу:

- Так, что читаем?

Я замер в предвкушении  похвалы. Но он, подавляя зевоту, вернул труд на место.

- Фридрих Энгельс  «Диалектика природы». И зачем ты забиваешь голову этим хламом?

Не ожидал такого от отца и в сердцах бухнул:

-Папа, это же  революционер, который изменял мир...

К этому времени я  уже переварил мичуринское «Человек не должен ждать милостей от природы,  взять их у нее - наша задача». Но  до знаменитого : «Философы до сих пор лишь объясняли мир,  дело же заключается в том, чтобы изменить его» еще предстояло дочитаться.

-Э-хе-хе, сынок... Изменить мир!  Человек слаб. Он не может изменять мир. Вон Максим Горький, какой умный был, а ведь и тот ничего не смог изменить.

Горький  - нашел авторитета! Я терпеть не мог обязательного по школьной программе родоначальника социалистического реализма.  «Песня про Буревестника»,  сказания про Старуху Изергиль и Данко нагоняли скуку.  А назидательные   «Мать» и «Дело Артамоновых» напоминали  мне  выражение   отцовского лица, когда после очередной моей  выходки в школе  он усаживался на табуретку, ставил меня перед собой, не мигая смотрел в глаза и противным голосом требовал:

-Повтори, ты понял, что я тебе сказал?

Лишь   после школы, чтобы не отстать от века, я  взял в руки  «Жизнь Клима Самгина».  Меня хватило на  полторы  книги из четырех. Это было кошмарное чтение. Как будто  я рассматривал  разложенный  труп, в развороченном животе которого копошились  белые черви. Под маской героя с фамилией Самгин скрывалось гниение человеческой души  и тяга к разрушению. Прочитанное ошеломило и  поколебало мой розовощекий  оптимизм.

 Может быть, это и  имел в виду отец, когда говорил о слабом человеке, препарированном Горьким? Я не знал, читал ли он  роман, но в соцреализм не верил, это точно.

Две недели мне давал уроки первый  в жизни   приступ меланхолии.  Забросив учебники –на носу вступительные экзамены в институт   – без цели  бродил по деревенским переулкам.  Над головой   дрожало вроде бы прежнее  июньское солнце, но иссушенное фиолетовое небо было чужим.

Неподалеку от сельского клуба покосился  огороженный высохшим штакетником  памятник Неизвестному солдату.  В раззявленную  калитку забрел рыжий теленок и, завалив безрогую голову на бок, задумчиво  жевал  пучок травы  и косил на меня блестящий глаз. Насквозь прострелило открытие:  вот этот теленок  не ведает моих печалей. Он днем и ночью  равен  самому  себе и доволен собой,  в  отличие от человека, преследуемого  никогда не  избываемым беспокойством. Зачем читать книги? Зачем их писать? Вот я мечтаю стать писателем и написать роман о первых христианах. Я умею ладно складывать  слова, в голову приходят неожиданные мысли. Ну и что? А кто-то умеет шевелить ушами, и чем это искусство хуже умения сочинять?

Под вечер  на краю огорода подле  вытянувшегося свечой  пирамидального тополя я развел костер. Сучки потрескивали,  уголья наливались красным цветом и гипнотизировали, как зрачки  спрятавшейся  в пламени змеи,  а я доставал из  чемоданчика набитые на «Эрике» без интервалов и полей наброски к рассказам, роману,  рассуждения, стихи и бросал в огонь.  И только когда чемодан наполовину опустел, очнулся: «Что за чушь! Тоже мне, Гоголь …».

«Жизнь Клима Самгина» влекла к себе как   край  пропасти. Но едва снимал с  полки  коричневый томик,  смутная  тревога начинала испытывать сердце. Пульс учащался, темнело в глазах,  и я втыкал томик  в шеренгу на стеллаже.

В Софьины  четырнадцать  лет я деликатно не проявлял  превосходства над отцом. Я любил его бесконечно, потому что любил. Огорчало, что  жил он  той же бескрылой жизнью, как и его сослуживцы – офицеры,  которых я жалел. Они существовали буднично.  Я видел   их раскрасневшиеся лица и скользкие животы  в гулкой бане,  наблюдал за ними в гарнизонном клубе. За биллиардным столом  они извлекали звонкие щелчки   из тусклых  шаров;  громко стучали   по черной крышке   фанерного стола  костяшками домино и   выкрикивали одни и те же присказки «Тише бабка, на войне и поросенок божий дар!», «Хватай мешки, вокзал отходит!», «Спокойно, бабка, все уедем!», «Сам себе думаю: а не дурак ли я?»…  Они не были похожи  на героев  из кинофильмов  и  книг  о войне.  Обыкновенные  люди, прятавшие  свою прозаичность, как и животики,  под офицерскими кителями  с начищенными оксидолом золотистыми пуговицами.

Я прощал отцу  слабости. И не понимал,  почему  волевой,  талантливый  человек не сделал  достойную своих дарований карьеру.

Старшая сестра отца тетя Паша вспоминала: «Я  зубрила  вслух басню, а Сашка  выглядывал  с лежанки на печи и дразнил: «Эх  ты, балда! Надо так:«За дерзость такову,  Я голову с тебя сорву!». Он  запоминал все с  первого раза…».

«Сашка» еще не ходил в школу.

  Много  раз мог бы заочно закончить институт. На экзамене в  школе авиационных  техников  ему достался вопрос об устройстве электродвигателя. Экзаменатор приподнял очки и с любопытством посмотрел на сержанта:

-А какое у вас образование?

-Девять классов.

-Не  может быть! В этом вопросе многие с  институтским дипломом плывут.  Откуда вы знаете  формулы по электродинамике?

-Статью в журнале прочитал.

-Вам обязательно  надо учиться.

Вспоминая  давнишнюю  историю, отец со смешком добавлял:

-Был у нас инженер полка, с вузовским поплавком. Все ходил где-то, что-то говорил, а чем занимался – непонятно. А я был тогда техником. И  обнаружил трещину в хвосте самолета. Все смотрели, а никто не видел. Тут же явились из штаба полка. А потом вышел приказ по дивизии, чтобы обследовали все самолеты. Вот тебе и инженер с образованием.

В его словах я выслушивал недоверие к карьере и табу на карабканье по иерархической лестнице. Он не доверял государству и, как мне показалось, слегка его презирал, хотя  побаивался  и служил ему, и служил честно. Однажды я догадался, в чем дело.

Своего родного деда, Ивана Петровича Красулю,  я видел  всего два раза в жизни: когда мне было шесть и одиннадцать лет. Мы приезжали в село Черноводское на юге  Казахстана во  время  отцовского отпуска с Дальнего Востока. Путешествие  с пересадками занимало в оба конца больше двух недель. Не наездишься. А потом он умер.

В двадцать лет дед привел в отчий дом невесту. Суровый зажиточный отец  не принял  Евдокию, мою будущую бабушку,  потому что она была на пять лет старше деда и держала за руку свою пятилетнюю дочь Пашу.  Молодожены выкопали землянку на краю села. К началу коллективизации у деда было пять коров, три лошади и даже один верблюд. По всем признакам, кулак. Он успел распродать живность и когда явились комбедовцы, описывать было нечего. А вскоре  сельчане  дружно  избрали деда председателем колхоза.

 Он был башковит и грамотен: в анкетах в графе «образование» писал «неоконченное среднее». И пояснял: две зимы ходил в церковно-приходскую школу. И еще у него от бога был дар читать душу машин и механизмов.   С весны до глубокой  осени он дневал и ночевал на полевом   стане, изредка навещая семью. Его заметили  и  назначили директором районной МТС – машинно- тракторной станции.

Иван Красуля был заметным в районе человеком, и когда  обострение классовой борьбы в стране заискрило,  на него  обратили внимания  в НКВД.  Однако на  следующий день после ареста его  освободили. Как  рассказывал  отец, «райком партии отстоял».  Начиналась уборочная,  и первый секретарь райкома  пригрозил местному чекисту:

- Красуля вырос   у нас на глазах.  Ответственный, безотказный, честный. Вся  техника в районе держится  на нем. Предупреждаю:  если без него завалим  уборку,  я напишу рапорт о вашей диверсии.

Деда оставили в покое. Но взяли  главного агронома. Вернулся он  через семь месяцев. Бабушка,  увидев серое, узкое, как будто обструганное лицо совсем еще недавно статного мужика, заплакала. Была весна, снег сошел. Он медленно  шоркал   по сухому суглинку  черными валенками   и подолгу закашливался.

Он приходил к деду, и, процедив по две-три пиалы чая, они покидали  хату, устраивались на завалинке с солнечной стороны и дымили махоркой. О чем они говорили, дед никогда  не рассказывал.

Через три месяца  агроном   скончался. После похорон  дед имел  долгий  разговор с секретарем райкома. Он  просил  освободить от занимаемой должности «по  причине слабого здоровья».   Его отговаривали, но он, наполненный  каким-то новым знанием о себе и жизни,  твердил «нет». Было ему  34 года. С тех пор он никогда  не занимал никаких руководящих должностей.  Своими руками он умел  делать все: строгать, пилить, давить вино, класть печи и стены, крыть крышу, собрать бочку, сколотить стол, шкаф, табуретку, красить, наточить косу, отремонтировать  швейную машинку, велосипед, автомобиль, провести электропроводку. И даже рисовал маслом портреты односельчан, и все находили в них не меньше  сходства с натурой, чем на черно-белых фотографиях. Последние годы жизни он трудился  сторожем на колхозной электростанции. Дед ускользнул от государства.

Верны ли мои догадки, я  никогда не узнаю. Отец ушел, и я кусаю локти, укоряя себя, что не завел разговор и  не попытал. И запоздало  понимаю, что  вместе с отцом из этого мира ушла и тайна   того, что случилось   со мной.

  Может быть, отец разменял карьеру на право  говорить  то, что  думает и упрямствовать  там, где благоразумие повелевало  помолчать? 

Как-то воинскую часть инспектировал генерал из штаба округа. С неодобрением указал, что нарушена инструкция. Отец возразил:

-Не согласен! Вот здесь запятая стоит, а она-то и определяет смысл.

Генерал насупился:

-Здесь не должно быть запятой!

 В армии не принято, чтобы капитан препирался с  генералом. Но младший по званию будто не замечал, как нервно дернулось  веко у майора,  непосредственного начальника:

-Нет, должна!

 Генерал осанисто выпрямил спину:

-Принесите справочник!

И  пожалел: запятая показала язык. Убыл он в дурном расположении духа.

За то, что «очень умный», как иногда в сердцах, но без злости,  пеняла ему мама, отец вышел в запас не «хотя бы полковником», а всего лишь майором.

Но больше было в нем того, что мне нравилось.

Дежурному по части офицеру   полагалось  навестить кухню и отведать солдатских щей. Повар цокал  языком:

-Товарищ капитан, присядьте к столу! Борщок сегодня - объеденье!

 Отец отшутился:

-Я  обещал жене обедать дома…

 Чтобы он, Александр Красуля,  объедал солдат и кормился за государственный счет?  Постыдно наслаждаться своим привилегированным положением!

И вот тест   на соответствие  запросам эпохи  через много лет  бумерангом вернулся ко мне.

«Очень умный» уже я.

По всем статьям вроде бы превзошел отца и утяжелил плечи генеральскими погонами – пусть и по гражданской табели о рангах. Но  струи  управляющего судьбами Гольфстрима   сдвинули и мою ладью с курса, по которому следуют  «нормальные» люди.

У Фемиды  строгие и не по-детски печальные глаза младшей дочери:

-Папа, ты живешь неправильно!

Упрек не застал меня врасплох.

Я  догадывался,  что  угнетало младшую дочь. И чем взрослее  она становилась, тем больше:  мое отшельничество, не «великосветскость»,  несоответствие  ожиданий, которые  связываются с когда-то звонкой  фамилией, с  нынешним скромным  положением.  Софья  выпрашивала   чуть-чуть навороченный   мобильник (звонить можно и с «Нокии»  за три тысячи, но она умоляла купить  хотя бы за шесть, за десять она и не просит!). Понимал, что это  не каприз,  а  посильный ответ ребенка   на бессловесный  вызов сверстников: в престижной школе  дети бизнесменов и важных людей.

Детям  труднее, чем было нам. Во времена моей юности школьники   не обсуждали с родителями,  сколько рублей надо положить в конверт для учителя.  В их возрасте я беспечно фантазировал о  космическом  прорыве, Туманности Андромеды, черных дырах, проникновении в молекулярный мир. Как ей  объяснить, что я отвечаю за печальные итоги демократической революции,  за то, что жизнь многих людей разрушена?

В детстве я  любил слушать мамин рассказ о том, как  летчики в полку спорили, чтобы их самолет обслуживал именно механик Красуля. Он   прощупывал своими пальцами каждый узел, винтик. Подготовленные им к полету «яки», «лавочки», «кукурузники»  возвращались на базу без происшествий.

Зной или мороз, дождь, снег - для отца  не имело  значения. Изнуренный  приступом малярии,  с температурой под сорок, он  поднялся в пять  утра и с полковым  автобусом  умчал  на аэродром. Полеты. Он должен проверить машину  перед вылетом. «Ты в люльке,  а  я, на коленях перед ним, умоляю: -Саша, побереги себя!  Отлежись. Там что, без тебя не  обойдутся?А он:- Не обойдутся».

Мама замирала и, просветлев лицом,  с ликующим воркованием  завершала: «Куды там без него!».

В кубанском «куды там» с нежным  придыханием   на  «ы»  и заключался  завораживающий  меня  секрет  повествования.  Из-за него-то  я готов был слушать снова и снова. Чудились в ее голосе  восторг, и тревога,  восхищение и любовь,  тоска  солдатки, покорной судьбе и не мыслящей  жизни без  ожидания  суженого.  Я как будто подглядывал  мамину любовь к отцу, и, в соответствии с представлениями основателя психоанализа Зигмунда Фрейда, наверное,  ревновал и  наслаждался  ревностью. Отраженная от отцовского  образа мамина любовь проклевывалась  во мне  ожиданием   неясного,  волнующего, зыбкого – женственного,   обещающего  любовь и верность, как у мамы с отцом.

…Я не находил подходящих слов. Их не было. Они  взойдут в свое время. А пока я мог только шутливо уклониться, ничего не проясняя и, наверное, обижая любимую дочку:

-Смотри, дочурка! В юности  я мечтал стать великим писателем. И вот я член Союза писателей.  Не великий, но все же писатель. Вот мои книги. В твоем возрасте  я завидовал Кампанелле, который спорил  с инквизицией  и просидел двадцать девять лет в тюрьме. Видишь, на окнах в моем кабинете  решетки (в целях безопасности  простенькую металлическую конструкцию установили еще во времена Народного Фронта). Так что я как Кампанелла тоже борюсь за свободу и смотрю на мир через решетку. Мои мечты осуществились. Я счастливый человек.

А счастливый ли?

Я люблю жену и детей,  и они любят меня.

Что еще надо?