Как появилась идеология?

Дата: 2013.11.21
Категория: Доклады

 

 

Я представляю себе, как жен­щина древнего Египта (ибо то, о чем идет речь, возникло еще на заре цивилизации) обра­щается к одному из правив­ших тогда казначеев.

— Мне пришло в голову,— говорит она,— что я могла бы найти лучшее применение для этих денег, чем отдавать их тебе. Ребятишкам совсем но­сить нечего, да и мужу новый инструмент нужен.

Казначей, как никто дру­гой, — человек практичный. Ему понятна логика поступков, но ему недоступна логика обоснования их необходимо­сти. У него нет готового ответа женщине. И он, к великому своему удивлению, обнаружи­вает, что ему необходим чело­век, который может создавать теории; иначе говоря, ему не­обходим мыслитель. Это от­крытие не доставляет ему удо­вольствия, ибо казначеи всегда склонны считать, что для того, чтобы управлять делами лю­дей, не требуется интеллекта. Казначей встревожен; спор с женщиной, а еще более ее  отказ платить налог вынужда­ют его отправиться на поиски мыслителя, и он находит его либо на рыночной площади (как Сократа), либо на горе (как Моисея). Мыслитель за­нят вопросами мироздания или размышлением о сущно­сти бытия и многое уже по­знал.

—  Странный    случай    про­изошел   со   мной   сегодня   ут­ром,— говорит казначей и рас­сказывает   мыслителю   о   раз­говоре с женщиной.

Мыслитель некоторое время размышляет, а затем говорит:

—  Сказать  по  правде,   мне думается, эта женщина права. Для нее действительно важнее одеть ребят и купить мужу ло­пату, чем отдать тебе налоги.

Казначей пристально раз­глядывает мыслителя, стара­ясь скрыть все возрастающую тревогу.

—  А что бы ты сказал,— го­ворит он медленно,— если бы я назначил тебе, скажем, деся­тую часть тех денег, что пла­тит эта женщина? Смог бы ты тогда   объяснить   ей,   почему она обязана их платить?

Мыслитель снова размыш­ляет.

—  Возможно,— продолжает казначей,— найдутся    и    дру­гие,  которые не  прочь поспо­рить  вместо  того,  чтобы  пла­тить налоги.  Что если я тебе предложу и с их денег десять процентов?

Теперь наступает очередь удивляться мыслителю, ибо он обнаруживает, что обладает талантом, который может при­носить ему доход. Предложе­ние казначея может пока­заться мыслителю вполне невинным или по крайней мере выгодным. Однако весьма зна­менательно, что ни Сократ, ни Моисей не пошли по этому пути.

Теперь предположим, что все происходит несколько ина­че: мыслитель, придержива­ясь своей первоначальной точ­ки зрения, отправляется к жен­щине и объясняет ей, почему она была права.

— Прекрасно! — говорит она.— У тебя это выходит да­же убедительнее, чем у меня!

В этом случае мыслитель связывает свою судьбу с судь­бой тех, у кого он не получит денег. Зато он получит удовле­творение от того, что помогает людям, открывая им истину. И если таким образом он ста­новится своего рода руководи­телем масс, это означает, что он претворяет в жизнь филосо­фию в ее наиболее прекрасной и универсальной форме.

Что остается делать казна­чею? Вместо того чтобы на­нять мыслителя и стать его хозяином, он обнаруживает, что вот-вот станет казначеем у мыслителя. Вся система сбора налогов оказывается теперь в опасности, поскольку мысли­тель вместо того, чтобы объяс­нить людям, почему они дол­жны платить налоги, занят обоснованием весьма убеди­тельных доводов, почему они не должны этого делать. Так как мыслитель отказывается думать за деньги или (что почти одно и то же) вообще не думать, необходимы более крутые меры. И тогда казна­чей решает порвать ту связь, которая установилась между мыслителем — по крайней мере,  данным мыслителем и -остальной частью общества. Этого можно достичь разными путями: мыслителю можно отказать в признании, как Моисею, бросить в тюрьму, как Галилея, уничтожить, как Со­крата.

Обычно же на него натрав­ливают других мыслителей, нанятых для этой цели казна­чеем... Проявившего упрям­ство мыслителя объявляют еретиком. Он и есть еретик, ибо ересь — это не что иное, как использование интеллекта с целью помешать сбору нало­гов.

Если это определение пока­жется сомнительным, вспом­ните о том, что одна и та же доктрина считалась ортодок­сальной в одну эпоху и ерети­ческой в другую. Более того, иногда противоречащие друг другу доктрины, из которых одна обязательно должна бы­ла быть истинной, одновре­менно считались еретически­ми. Следовательно, еретичность доктрины определяется не ее содержанием, а тем, на­сколько она затрагивает каз­начеев.

Как показывает история, существуют степени еретичности... Существуют ереси просто злонамеренные, греховные, ос­корбительные для благочести­вого духа; в их основе лежит доктрина о том, что сбор нало­гов противоречит нравствен­ным устоям. Но есть и другие ереси — богохульные, матери­алистические... в основе кото­рых лежит утверждение о том, что нужно либо заменить су­ществующих казначеев дру­гими, либо уничтожить те общественные   институты,   которым они служат.

Если взгляды правоверных оправдывают, а взгляды ере­тиков подрывают идею сбора налогов, то каково же  соотношение между их противоположными доктринами и ис­тиной? Ответ на этот вопрос зависит от того, в каком со­стоянии находятся казначеи и существующие общественные институты — переживают ли они расцвет или упадок.

В период расцвета общест­венные институты (а следо­вательно, и казначеи) могут позволить себе роскошь сде­лать истину достоянием обще­ственности. «Ибо,— говорит Гоббс,— та истина, которая никому не мешает и не проти­воречит ничьим интересам, желанна для всех». В период же упадка общественные ин­ституты (а следовательно, и казначеи) не могут допустить, чтобы истина стала общим до­стоянием, и пускают в ход подкуп и принуждение для того, чтобы скрыть правду. Это приводит к тому, что в таких условиях некоторые ис­тинные суждения влекут за собой наказание, в то время как некоторые ложные сужде­ния приносят почет и славу.

Когда общество находится и состоянии распада и старое с отчаянием обреченного всту­пает в борьбу с новым, боль­шинство истинных суждений неизбежно влечет за собой наказание, а большинство орто­доксальных суждений оказы­вается ложным. Так возникает противоречие, столь же оче­видное, сколь и курьезное, ме­жду действительной картиной  мира и той картиной мира, которую по заказу казначеев создают мыслители.

Более того, процветает экс­плуататорское общество или нет, и его недрах всегда вызревают идеи, которые наносят ущерб правящему классу именно тем, что правильно его описывают...

Мыслители, которые призваны дать правильное и си­стематическое описание при­роды вещей, в результате по­падают в весьма своеобразное положение. В процессе позна­ния мира  мыслители учатся делать правильные выводы из тех или иных явлений и совер­шенствовать методы исследо­вания. В то же время на осно­ве горестных наблюдений или печального опыта они убежда­ются в том, что некоторые истинные суждения неизбеж­но влекут за собой наказание. Так мыслитель запутывается в противоречиях: чтобы при­дать убедительность своим су­ждениям, мыслители должны держаться как можно ближе к истине; в то же время они должны оставаться достаточно далеко от нее, чтобы обеспе­чить свою безопасность...

В результате требования на­учного исследования настоль­ко прочно переплетаются с соображениями, диктуемыми экономическими интересами, что только к концу жизни до ума мыслителя, отравленного равнодушием и трусостью, привыкшего в течение столь­ких лет обманывать старых и вводить в заблуждение моло­дых, может быть, дойдет про­стая истина: в основе успеха всякого ученого, призванного объяснять события... лежит страх перед правдой.

Такими предстают перед на­ми мыслитель и казначей в трудные времена разобщенно­сти и вражды Казначей запу­гивает, а мыслитель обманы­вает.

По своей природе и по дейст­виям они страшно далеки от гармоничного единства... Они даже далеки от примитивного сотрудничества, столь необхо­димого для разрешения про­блем, волнующих человече­ство.

...Так как между мыслите­лем и казначеем происходит в какой-то мере состязание в си­ле, мы должны с удовлетворе­нием сделать следующий важ­ный для нас вывод: мыслите­ли отнюдь не бессильны. Они действительно часто кажутся бессильными и еще чаще ве­дут себя соответствующим об­разом. И все же они не бес­сильны.

О силе казначеев, скромно­сти  ради, не говорят, но она столь очевидна, что говорить о ней, может быть, и нет необ­ходимости. Сила казначея объ­ясняется поразительно про­сто: казначей кормит мысли­теля. Сила же мыслителя поддается оценке гораздо труд­ней, ибо она то переоцени­вается льстецами, то недооце­нивается циниками.

Сила мыслителя заключает­ся не только в том, что он об­ладает талантом, который мо­жет приносить ему доход. Она заключается также и в том, что, хотя он не может обойтись без казначея, ему не обяза­тельно необходим тот казна­чей, с которым он связан в настоящее время. Более того, от  него во многом зависит за­мена одного казначея другим, потому что именно мыслитель определяет ответ на вопрос: почему следует платить нало­ги? Иногда для этого ока­зывается вполне достаточно простого переосмысления уже известных положений. Каль­вин, например, достиг этой це­ли, восстановив первоначаль­ное содержание христианско­го вероучения времен Авгу­стина.

Вот почему иногда можно наблюдать, как захудалый профессоришка, у которого и гроша нет за душой, ставит в тупик... сильных мира сего.

Но еще более сильным ста­новится мыслитель, если он просто остается честным... Если к тому же он еще и та­лантливый исследователь, ка­ким и должен быть, он познает сам и может объяснить другим истинную сущность событий и ход их развития.., Он обла­дает той совершенно исклю­чительной властью, которую дает человеку знание,— он мо­жет не только описывать ход событий, но и указывать сред­ства, с помощью которых лю­ди могут управлять им. Прав­да, эта власть может и не обеспечить ему победы, но без нее вообще не может быть речи о чьей-либо победе.

Берроуз Данэм,

«Мвыслители и казначеи»